Глава 61

На следующее же утро у первой козы началась течка.

Люка не знал, чего именно он ожидал. Несколько дней назад они уже перевели козлов в отдельный загон в большом амбаре, предвидя то, что Имре называл обычным ежегодным циклом течки, но по большей части козы вели себя нормально, когда их проверяли по утрам. Однако сегодня он услышал их блеяние и крики, разносящиеся даже сквозь завывания метели, ещё от задней двери дома. Он обеспокоенно взглянул на Имре.

— С ними всё в порядке? Как думаешь, кто-то к ним забрался?

— Нет, — мрачно сказал Имре, натягивая пальто. — Я знаю этот звук. По крайней мере, у одной из коз началась течка, и козлы чувствуют её запах.

— Я в этот раз тоже пойду?

Имре скептически посмотрел на него.

— Там всё ещё довольно сильно метёт.

— Тогда держи меня.

Люка усмехнулся и взял Имре под руку, прижимаясь к нему и всё ещё пребывая в эйфории от того, что теперь может себе это позволить. От того, что проснулся в объятиях Имре. В прошлый раз, когда он был в его постели, простыни к утру уже остыли, а самого Имре рядом не было.

Но не сегодня.

Сегодня утром Имре посмотрел на него сонными, потемневшими глазами. Этот огромный ленивый лев из серебра и песка растянулся в своей постели, такой захватывающе красивый, с улыбкой на губах, и пророкотал:

— Доброе утро, андьялка.

А потом привлёк его к себе для долгого, сонного поцелуя, от которого во рту Люки остался вкус Имре и сладкое, хмельное вино медленно разгорающейся тоски.

Он приподнялся на цыпочки и украл ещё один поцелуй, едва дотягиваясь до губ Имре.

— Я тебе доверяю, — прошептал он в губы Имре. — Ты не дашь мне потеряться. И тебе может понадобиться помощь, если козы ведут себя странно.

— Мне никогда не нужна была помощь, нахал. — Имре усмехнулся своим глубоким, громоподобным смехом, положив массивную руку на талию Люки и покусывая его верхнюю губу. — Надень нормальный свитер под пальто. Термобельё под джинсы. Я не дам тебе потеряться, но с обморожением ничего не смогу сделать.

— Ты серьёзно? — Люка рассмеялся, подпрыгнув на носках. — Хорошо!

Он развернулся и выбежал из кухни, взлетая по лестнице, прежде чем Имре успел передумать. В своей комнате он разделся за рекордное время, натянул вязаные лосины и термобельё, снова надел джинсы и рубашку. Толстовка, зимняя куртка, две пары носков, перчатки и ботинки — и он уже кубарем скатывался вниз по лестнице, встречая у двери терпеливую усмешку Имре своей собственной улыбкой.

— Готов!

— Ты довольно сильно взволнован спариванием коз, андьялка.

— Мне любопытно, — сказал он, поймал руку Имре и потянул его к двери. — И я хочу на улицу.

— Через мгновение ты можешь пожалеть об этом.

— Не пожалею!

…он пожалел.

Как только он переступил порог, ледяной ветер хлестнул его по лицу с такой силой, что голова мотнулась в сторону. Ледяные крупинки впились в щёку, закручиваясь в сужающуюся воронку между полуоткрытыми боковыми стенками прохода, которые не позволяли ветру срывать навесы. Он ахнул, но воздух обжёг горло, словно лезвия. Он думал, что было плохо, когда им пришлось выходить в бурю, чтобы восстановить навесы, но не знал, что такое «плохо», пока не попытался вдохнуть этот болезненно холодный воздух, который, казалось, вот-вот превратит его изнутри в вечную мерзлоту.

Имре уже натянул воротник пальто на нижнюю половину лица, но жестом показал Люке, чтобы тот прикрыл голову. Люка нащупал капюшон толстовки, вытащил его из-под куртки и натянул на голову, затем застегнул куртку выше, пока воротник не закрыл рот и нос, удерживая и согревая воздух, прежде чем тот успел обжечь лёгкие. Имре протянул руку. Люка вложил свою в его ладонь, и сильные пальцы Имре крепко сжали её, словно твёрдо обещая, что всё будет хорошо.

Затем они вместе побрели к амбару. Блеющие крики коз вели их вперёд, пока они пробирались вдоль деревянных ограждений прохода. Снег намело так высоко, что он почти переливался через четырёхфутовые стены и забивался в щель между ними, оставляя лишь узкую тропинку. Даже с защитными стенами и крышей ветер всё равно толкал их, и путь к амбару был медленным. Люка так крепко сжимал руку Имре, что думал, будто сломает ему пальцы, хотя через несколько минут уже почти не чувствовал собственной руки: ветер пробивал перчатки и леденил пальцы. Он не мог поверить, что Имре каждый день выходил в такую погоду в одиночку.

Как бы не так. Люка больше не позволит ему делать это одному.

Шагнуть в отапливаемый амбар было всё равно что шагнуть в печь: жар ударил в лицо, как только за спиной стих ветер. Люка ахнул, стянул воротник и капюшон, стряхнул снежную корку с ресниц и принялся растирать руки, пытаясь вернуть им чувствительность.

— Чёрт возьми! Здесь всегда так?

— Никогда, — мрачно ответил Имре. — В последние годы погода странно меняется, с каждым годом становится хуже. Сезоны сбиваются. Повезло, что урожай пока не страдает, но это случится.

Люка закусил губу.

— И что тогда ты будешь делать?

— Найду выход. — Имре расстегнул верхнюю куртку и снял её. Губы его сжались в жёсткую линию. — Я всегда нахожу выход.

«Хотел бы я помочь», — подумал Люка, но прикусил язык и последовал за Имре вглубь амбара.

Загон, где они изолировали пятерых козлов, представлял собой месиво из взрытого сена, опрокинутых кормушек и даже перевёрнутой поилки. Козлы беспокойно сновали по загону, изредка вяло бодаясь, но в основном толпились в углу, ближе к загону с козами: блеяли, высовывали языки, закатывали глаза и топали копытами. Из загона отвратительно несло — повсюду разливался горький запах мочи. Они явно таранили стены: в нескольких местах доски выпирали наружу, а куриная сетка между ними перекосилась и почти порвалась.

— Так вот зачем ты используешь куриную сетку, — сказал Люка, разглядывая козлов.

— Иначе они перепрыгнули бы забор или снесли бы его. Куриная сетка цепляется за их рога, и им это не нравится, так что после нескольких ударов они оставляют её в покое. — Имре прошёл дальше, к загону с козами, перемахнул через ограду и спрыгнул в грязь и сено среди снующих коз. — Идём. Я покажу тебе, как определить, что у козы течка.

Люка приподнял бровь.

— Этого не показывали на выпускных экзаменах.

Но он перелез через ограду и спрыгнул рядом с Имре. Имре не терял времени: поймал молодую козу, которая сама была почти козлёнком. Та стояла как-то странно: тяжело дышала, опустив голову, яростно била хвостом, а из приоткрытого рта беспрестанно доносилось тихое блеяние. Основание хвоста выглядело влажным, красным и опухшим. Нежным, умелым прикосновением Имре удерживал её, успокаивая мягкими похлопываниями, и показывал Люке физические симптомы: отёк и выделения, липкий хвост, частое мочеиспускание. Заодно объяснил поведенческие признаки — от изменений в характере до необычно громкого блеяния.

— Это первая течка маленькой Дарроу, — сказал Имре. — Похоже, ещё около девяти наших девочек готовятся. Можешь определить, какие?

— Эм. — Люка чувствовал себя немного неловко, бродя среди коз и разглядывая их задние части, но, заметив красноватый оттенок и влажный, виляющий хвост, указал: — Она.

— Кара? Точно. — Имре погладил Дарроу между ушами, затем перешёл к Каре. — Я не был уверен, что у неё будет течка в этом сезоне, учитывая её возраст, но девочка ещё держится.

— И, эм… как это… всё происходит?

— По сути, — сказал Имре, наклоняясь, чтобы проверить хвост Кары, — мы помещаем их в отдельный загон с козлами и позволяем природе делать своё дело. Если они не спарятся в этом цикле, то через несколько недель, когда у девочек снова начнётся течка, они попробуют снова.

— Прелестно.

— Часть работы. — Имре взял верёвочный повод, висевший на стене, и ловко накинул его на шею Кары. — Давай переведём их в случной загон.

— Хорошо.

Люка понятия не имел, что делал, но это никогда его не останавливало. И в нём была какая-то часть, которая хотела доказать: независимо от времени года он может помочь Имре. Быть полезным. Он не хотел озвучивать мысль, зарождавшуюся в глубине сознания, особенно когда уже испытывал судьбу, вымаливая эти короткие недели. Он не мог позволить себе думать о большем. Имре всё равно бы этого не принял.

Имре не принял бы его.

Поэтому Люка с головой ушёл в работу, чтобы не думать об этом. Они с Имре обвязали верёвками девять коз и отвели их в пустой высокий загон в дальнем углу амбара. Устроили их поудобнее, дали корм и воду, затем оставили в загоне и вернулись за козлами.

Козлы оказались упрямее коз: прыгали, извивались, закатывали глаза и блеяли. Один даже попытался боднуть Люку, но споткнулся о собственные ноги и отшатнулся в сторону.

— Боже, надеюсь, я не такой, когда у меня встает член, — пробормотал он, дёргая за повод козла, который упёрся копытами в пол амбара и тянул назад, а затем повернул голову и начал жевать верёвку.

— Только… — Имре выругался и плечом оттолкнул брыкающегося козла, ловко схватил его за копыта и поднял обеими руками, так что тот повис, словно связанный на вертеле. — Только немного.

— Немного?!

— Хочешь, чтобы я сказал «много»?

— Придурок, — пробормотал Люка и снова дёрнул верёвку, игнорируя тихий насмешливый смех Имре. Он был слишком занят тем, чтобы загнать козла в загон и при этом не прикасаться к нему: от животного ужасно воняло.

Козлы, которые до этого бросались на ограду, пытаясь добраться до коз, оказались сущим адом при перегоне через амбар. Они сопротивлялись просто ради сопротивления. Но после почти получаса толкания, дёрганья, погони и перетаскивания им удалось загнать всех пятерых в загон, проталкивая их по одному через запертый проход и тут же захлопывая за ними калитку, прежде чем переходить к следующему.

К тому времени Люка запыхался, взмок и был более чем рад забраться на ограду загона, чтобы отдохнуть и понаблюдать. Имре прислонился рядом, сложив руки на ограде и оперев на них подбородок, терпеливо ожидая в товарищеском молчании.

Менее чем через пять минут это товарищеское молчание было нарушено, когда ритуальное обнюхивание, демонстрация и блеяние перешли в…

О, Боже.

Люка склонил голову. Он не хотел смотреть, но не мог отвести взгляд.

— …это самое захватывающее и отвратительное зрелище, которое я когда-либо видел в своей жизни.

— Чудо природы, — безучастно пробормотал Имре.

— Это так громко. — Затем один из козлов… о, ой, как мерзко. — Ой. О, Боже. И липко.

Невозмутимое, почти скучающее выражение лица Имре не дрогнуло.

— Это просто значит, что он закончил, — сказал он, и если бы Люка не знал его лучше, то решил бы, что Имре насмехается над ним этим беспечно-нейтральным тоном.

— …сколько раз мне придётся на это смотреть?

— Столько, сколько потребуется. Вероятно, придётся спарить их добрую сотню раз, чтобы убедиться, что вся группа успешно справится. — Имре пожал плечами. — Это довольно красиво, если честно.

— С каких это пор? Имре?

Имре приподнял бровь.

— Да?

— Ты противный.

Короткий смех сотряс плечи Имре.

— Подожди, пока начнёшь стажироваться у Миры. — Он помедлил, затем многозначительно добавил: — И собирать образцы спермы у племенных быков.

— Нет. Ни за что.

— Быть ветеринаром — это не только лечить больных животных и накладывать шины на переломы. — Имре повернул голову, прижавшись щекой к предплечью, и лениво посмотрел на Люку поверх куртки, собравшейся на твёрдом изгибе его бицепса. — Это значит заботиться о том, чтобы каждое животное под твоим наблюдением было в безопасности на всех этапах его жизни: от разведения до отёла и лечения болезней.

Люка надул щёки, легонько болтая ногами по ограде, затем откинулся назад и посмотрел на стропила и мерцающие ряды люминесцентных ламп.

— Логически я это понимаю. Просто… когда сталкиваешься с реальностью, это страшно.

— Сперма быка — это страшно?

— Да. Но ты знаешь, что я не об этом. — Люка закусил губу. — Стажировка у Миры. Я… я всё ещё не позвонил ей.

— Я знаю.

— Это было бы решением, да?

— Да, — мягко согласился Имре.

— Это самое страшное.

— Что бы ты ни решил, андьялка, я поддержу тебя.

Люка не мог смотреть на Имре, когда заговорил, и голос немного срывался, мешая ему придать словам ту лёгкую интонацию, которую он хотел:

— Что, если я решу остаться здесь и просто быть фермерским работником до конца своей жизни?

«Скажи это», — умолял он. «Скажи, что хочешь, чтобы я остался».

— Тогда, — сухо сказал Имре, — я предоставлю тебе беруши, чтобы заглушить крики твоего отца.

Люка поперхнулся сухим, ломким смехом. По крайней мере, это не было «вали отсюда».

— Спасибо.

Они замолчали, хотя козы с лихвой компенсировали их молчание, блея, визжа и даже откровенно крича. Люка некоторое время смотрел на них, затем отвернулся. Он пытался заставить себя привыкнуть к этому, но ему нужно было привыкать постепенно, и на сегодня было достаточно.

— Хотел бы я сказать, что они меня вдохновляют, — пробормотал он, — но после такого, кажется, я останусь девственником на всю жизнь.

Брови Имре поползли вверх.

— Ты ещё не…?

Жар пополз по горлу Люки.

— Ох… а… нет. — Он опустил голову, сжав руки на коленях и нервно теребя их, сопровождая слова неловким смешком. — Я знаю. Двадцатилетний девственник, когда все уже начинают трахаться лет в пятнадцать, да?

— В этом нет ничего плохого. Мне был тридцать один, когда это случилось впервые.

«Чёрт возьми», — подумал Люка.

И мужчина, который выглядел как Имре, который был таким же добрым, заботливым и внимательным, как Имре, таким же страстным и преданным… он мог бы получить любого, кого пожелает, обвести вокруг пальца и заставить умолять о большем. И всё же тот факт, что он никогда бы так не поступил, был частью его привлекательности.

И втайне Люке это нравилось. Нравилось, что все считали его человеком, который без раздумий станет использовать других ради собственного удовольствия, но на деле он оказался совсем не таким.

Потому что он был благородным, думал Люка. Потому что был нежным. И он думал, что даже если бы Имре не был демисексуалом, даже если бы предпочитал случайные связи, он всё равно был бы из тех людей, которые даже одну ночь сделали бы тёплой и безопасной.

Или, возможно, это были всего лишь мечты Люки — желание узнать, каково это, провести с Имре хотя бы одну ночь.

— Он был… одним из тех, кого ты любил? — осторожно спросил Люка. — Твой первый?

— Одним из тех, кого я пытался полюбить. — Имре прикрыл глаза, и тень сделала их темнее.— Так я понял, что одних попыток для меня недостаточно.

— Наверное… сколько бы нам ни было лет, рано или поздно нам приходится набивать шишки, чтобы понять, что нам подходит, да?

— Именно. Иногда ты просто знаешь, но время от времени приходится действовать наугад, чтобы понять, как воплотить это в жизнь. — Имре слегка улыбнулся. — Значит, ты тоже немного набивал шишки?

— Вроде того. Мой друг Ксав разрешил мне поцеловать его, когда я пытался понять, точно ли я гей. — Люка виновато усмехнулся. — Потом он сказал, что на вкус я как леденцы и спаржа, и велел почистить зубы, если я собираюсь целовать его снова.

Имре фыркнул от смеха.

— Вы были вместе?

— С Ксавьером? Нет. Он гетеро, и мы… не такие. Он просто пытался помочь. Он довольно спокойный и не из тех, кто будет психовать из-за того, что «подцепил гейство» или что-то в этом роде. — Люка снова посмотрел вниз, теребя молнию на куртке.

Стоит ли рассказывать Имре…? Но Имре рассказал ему о мужчинах, которых любил. Люка глубоко вздохнул и выпалил:

— Был один парень.

Он остановился. Как это объяснить?

— Мы немного развлекались, когда я болтался без дела в свой год отдыха. Мы учились вместе на выпускных курсах, но я заметил его только позже, в кофейне, когда пытался понять, почему он кажется мне знакомым. Он давал мне бесплатные капучино, а после его смены мы гуляли в парке, немного целовались, может быть, лапали друг друга под одеждой. Ничего больше. Мы не были парой или чем-то таким.

— Почему?

— Я просто… — Люка пожал плечами. — Мы чувствовали себя паузой друг для друга. Как будто оба ждали чего-то другого, но, по крайней мере, ждали вместе. — Он покрутил язычок молнии в пальцах. Пальцы слушались его куда лучше, чем язык, когда слова выходили толстыми и неуклюжими. Какая-то часть его хотела сказать Имре, что это ничего не значило, что это никогда ничего не значило, но… зачем Имре это знать? — Он был милым. Уилл. Его звали Уилл. Мы были добры друг к другу, — сбивчиво сказал он. — Думаю, именно поэтому я не хотел сразу идти в университет. Не то чтобы я оставался ради него, но… он заставил меня понять, что я чего-то жду, и мне нужно было разобраться, чего именно, прежде чем решать, куда двигаться дальше.

— Хм, — прогудел Имре. — Так вот кто писал тебе в прошлом месяце.

Люка напрягся.

— Ты читал мои сообщения?

— Не специально, — быстро ответил Имре, затем прочистил горло. — Ты оставил телефон на столе, когда мы не разговаривали. Я увидел что-то вроде: «У меня есть время, горячий», — и постарался не читать остальное. Мои извинения.

То, с какой точной, формальной брезгливостью Имре произнёс «У меня есть время, горячий», медленно и отчётливо выговаривая каждый слог, вырвало у Люки смех.

— …Никогда не говори этого снова. — Он замолчал, выдыхая. — Да… да. Наверное, так и было. Но я так и не ответил ему.

— Не моё дело. — Имре замолчал, и Люка уже подумал, что он закончил, но тот почти под нос добавил: — …но я рад.

— Да?

— Ага.

Люка усмехнулся и лениво постучал пятками по стене загона.

— Ладно.

Имре выпрямился, его взгляд стал острее, когда он посмотрел на коз.

— Похоже, им понадобится помощь.

— Помощь? — выдохнул Люка, переводя взгляд с Имре на коз: один из козлов пытался взобраться на терпеливо стоящую козу, неуклюже и бестолково двигая бёдрами, но ничего не добиваясь.

— Бывает. — Имре открыл ворота, затем остановился и оглянулся. — Идёшь?

— О Боже, — простонал Люка, но заставил себя двинуться и послушно спрыгнул с ограды.

Спаривание коз не должно было быть таким буквальным.

К счастью, всё оказалось не так отвратительно, как он ожидал. Он удерживал козу, пока Имре помогал козлу, и, как только всё закончилось, они снова отошли к ограде. Они прислонились к ней рядом, и Имре, взглянув на Люку, легонько толкнул его локтем.

— Вероятно, мы можем оставить их на ночь, — сказал Имре. — Я хотел понаблюдать, чтобы убедиться, что у них всё получается, но теперь, когда они попробовали один раз, будут продолжать ещё несколько дней. К тому времени у следующих начнётся цикл, и мы сможем их поменять. — Он кивнул в сторону ворот. — Давай почистим и покормим остальных, а затем вернёмся в дом.

— Ох, ага.

Это, по крайней мере, было знакомо: чистить загоны, стелить свежее сено, раскладывать корм и воду, пока козы толкались вокруг него и жались ближе. Несколько из них слишком настойчиво ткнулись носом, хватая зубами его рубашку и куртку. Он рассмеялся и высвободился.

— Что на них нашло?

— Они чувствуют на тебе запах козлов. Те, что к тебе пристают, вероятно, войдут в течку в ближайшие день-два. — Через проход, где он чистил пустой загон для козлов, Имре снял с плеча огромный тюк сена и вскрыл его карманным ножом, выпуская сено наружу. — Надеюсь, этот сезон пройдёт легко и ни одна не войдёт в течку вне цикла.

Люка наблюдал за ним, рассеянно почёсывая за ухом одну из коз, и только потом понял, что это Мерта, которая сама сунула голову под его ладонь, будто узнавала его. Ему нравилось думать, что она его узнала после того, как они провели столько времени вместе в больничном стойле.

— А как же Джия и Мерта…?

— Я не могу их случать. Нельзя после того, как я давал им стероиды. Они передаются потомству и попадают в молоко.

Люка посмотрел в её прямоугольные зрачки и почесал под подбородком. В ответ она схватила зубами его рукав и принялась жевать.

— Значит, они просто… здесь, ничего не делают до конца своих дней?

— Они живы. Это важно. — Имре пнул опрокинутую кормушку, поставив её на место, затем подтащил шланг, включил воду и направил распылитель на вонючий загон. — О них будут заботиться. И они всё ещё часть стада. Они всё ещё помогают с козлятами и защищают остальных. Козы обычно воспитывают потомство сообща, так что весной у них будет столько козлят, сколько они захотят.

— Ох. — Люка улыбнулся, наклонился и прижался носом к коротким обрубкам спиленных рогов Мерты, вдыхая её пушистый, тёплый запах. — Мне это нравится. Тебе это нравится, девочка? Мне — да.

— Бе-е, — сказала Мерта, и Люка рассмеялся.

— Да, — сказал он. — Мне тоже.

«Мне это нравится», — сказал он. А на самом деле имел в виду: «Ты мне нравишься».

«Мне нравится, что тебе важен был не продукт. Тебе важно было спасти их жизни».

И он не мог оторваться от Имре, наблюдая за тем, как тот работает с тихой уверенностью, которая просачивалась в самые маленькие жесты, самые незначительные действия. Было странно, что всё оставалось точно таким же, хотя на самом деле изменилось после одного задыхающегося, жаждущего поцелуя, который он отдал и который был принят.

«Ты мне нравишься. Я люблю тебя», — думал Люка, прижимая к себе Мерту. «И я не знаю, как я смогу тебя отпустить».