Глава 60

Имре понятия не имел, что, чёрт возьми, он делает.

И это было непривычное для него чувство.

Даже в возрасте Люки он привык решать, чего хочет, и идти к цели, пока не добивался своего или, обдумав ситуацию, не выбирал другой путь. Даже когда он был неопытен, он редко сомневался в собственных решениях. Так его воспитали родители: отвечать за свой выбор, нести ответственность за свои поступки, признавать ошибки и двигаться дальше.

«Мы не из тех, кто отступает», — сказала ему мать, когда он был совсем маленьким.

Он помнил, как Эманайя Клэйборн наклонилась над ним. Её длинные тёмные волосы струились по груди и касались его плеч, пока она ловко нарезала яблоко на дольки своим карманным ножом.

«Не отступаем перед трудностями. Не отступаем перед болью. Мы Клэйборны — рождённые из глины и земли, и потому стоим твёрдо. Если ты что-то выбираешь, то не колеблешься и не отступаешь. Если ошибся — встречаешь это лицом к лицу и имеешь честь признать свою ошибку. Если что-то делаешь, делай это полностью, потому что мы не делаем ничего спустя рукава».

Имре редко слышал, как мать ругалась, и тогда лишь округлил глаза и замер на стуле, не понимая, смеяться ему или отнестись к её словам со всей серьёзностью.

Но мать сама рассмеялась. Её глаза были тёплыми и яркими, такими же синими, как у него, и она взъерошила ему волосы, прежде чем протянуть дольку яблока.

«Тебе не нужно это говорить, я думаю. Ты хороший мальчик. Добрый мальчик. Иногда слишком добрый, я думаю. Но оставайся добрым, любовь моя. В этом мире не хватает добрых людей, и я предпочла бы воспитать сына добрым, а не сильным, каким стремится стать большинство мужчин. Истинная сила исходит из доброты, Имре. Не из жестокости. Запомни это».

Однако Имре было трудно что-либо помнить — свою решимость, свою силу, свою сосредоточенность, — когда Люка был у него на коленях, его губы таяли, как конфета под поцелуями, а сердце билось быстро и испуганно, как у птицы, под ладонью Имре. 

Тот человек, которым его родители хотели его видеть, не оказался бы в такой ситуации. Тот человек, которым его родители хотели его видеть, помнил бы, что Люке всего двадцать, и что родители Люки — самые близкие и дорогие друзья Имре. Тот человек, которым его родители хотели его видеть, никогда не предал бы это доверие, как бы сильно ни мучили его желание и тоска, толкавшие его к импульсивности, безрассудству и тому, чему он никогда не должен был поддаваться. 

Но его сердце, казалось, принадлежало другому человеку, и этот человек прижимал Люку к себе и целовал его так, будто мог потерять его завтра.

Он вполне мог, если малейший шёпот об этом достигнет Марко.

Но затем Люка издал крошечный стон, сладкий, как капля сахара на языке, и Имре забыл Марко. Забыл Люсию. Забыл всё, кроме тонких пальцев Люки, запутавшихся в его волосах, и шершавой мягкой, горячей влажности языка Люки, переплетённого с его, задерживающегося в ласках, таких роскошных и медленных, как кошачье мурлыканье.

В том, как Люка играл с Имре, то дразня его, то отступая, было что-то почти вызывающее зависимость: в один момент он был дерзким, выгибался навстречу Имре, дразнил его губы маленькими зубами, а самими губами требовал каждой ласки и каждого скользящего поцелуя; в следующий обмякал, содрогаясь, стоило Имре провести пальцами по его трепещущему горлу или дразняще коснуться кончиком языка его зубами. Он был таким чертовски совершенным на вкус — влажные ягодные губы и следы от укусов, — и Имре был очень, очень плохим человеком, потому что всё, чего он хотел, — это прижать Люку к дивану и пить, пить с этих губ часами, пока Люка не станет бескостным под ним, а это стройное, прекрасное тело не станет податливым и горячим.

Только Люка. Там, где сотни горячих взглядов и манящих улыбок ничего не значили для него, где кокетливые взгляды и флиртующие выходки на рынке оставляли его холодным… Только Люка мог сделать с ним такое. Имре мог сколько угодно убеждать себя, что не должен этого делать. 

Его дыхание горело, будто он пробежал сотню миль, в груди ныло. Он оторвался, останавливая себя, прежде чем пересёк свои собственные границы, те невидимые линии, которые говорили: «Медленнее, медленнее, не нужно спешить». Люка будоражил его до такой степени, что Имре уже не мог мыслить здраво и принимать решения с привычной для него медленной, тщательной обдуманностью. 

Чёрт возьми, этот мальчик погубит его.

Он открыл глаза, глядя в затуманенные, слишком яркие зелёные глаза. На бледной коже Люки его рот казался ярким, почти непристойно мягким и влажным, и Имре вздрогнул от горячей, собственнической волны грубого, голодного желания, пронзившей его. Он никогда не считал себя человеком, способным на такие порывы и склонным к подобным вещам, но у него никогда не было такого прекрасного сильфа, сидящего у него на коленях, раскрасневшегося, запыхавшегося, смотрящего на него обожающим взглядом и пробуждающего чувства, которые Имре считал давно похороненными. 

Взгляд Люки метался по лицу Имре, затем его румянец стал глубже, и он опустил голову с застенчивой улыбкой. В тишине — телефон затих уже много минут назад, оставив только шум их дыхания и шёпот влажных звуков смыкающихся и расходящихся губ — Имре коснулся кончиками пальцев этого припухшего рта, прослеживая его нежность, и застонал, когда плоть, мягкая, как сахарная вата, поддалась под его пальцами, почти обвивая его пальцы податливым, приглашающим теплом, обласканным жаром дыхания Люки.

Люка осторожно коснулся языком кончиков пальцев Имре — влажно, дразняще, затем поцеловал их, глядя на него сквозь ресницы; живот Имре сжался в горячий узел, внутренняя часть бёдер стала горячей и напряжённой, сильно потянув к тому чувствительному центру возбуждения, что нарастал у самого основания его члена. Его рот болел, язык покалывал от воспоминания о прикосновении, желая снова ощутить его, попробовать и проникнуть глубже. Но если он сделает это, то может окончательно забыть себя, глядя в эти мерцающие зелёные глаза, которые смотрели на него так сладко и пробуждали самые порочные желания. 

Ему нужно было отвлечение. Что угодно, чтобы прояснить голову и остудить кровь.

И поэтому он убрал руку от губ Люки, прижал мальчика к груди, встал и направился к лестнице.

Люка издал испуганный вскрик и обвил руками шею Имре. К тому времени, как он перестал рефлекторно дёргать ногами и позволил своему лёгкому телу расслабиться на груди Имре, тот уже поднялся по лестнице и зашагал по коридору к спальне. Он открыл дверь плечом и бросил Люку на кровать, уронив его на лоскутное одеяло ручной работы из квадратов глубоких, насыщенных синих тонов. В комнате было темно, если не считать огня в камине, который Имре разжёг после вечернего душа, оставив его гореть до ночи; свет камина отбрасывал золотые блики на разметавшиеся пряди волос Люки, превращая их в чёрные угли и пламя. На тёмном фоне одеяла бледная кожа Люки почти светилась, широкие кошачьи глаза смотрели на Имре снизу вверх, дымчатые, зрачки расширились.

— Имре…? — прошептал он, облизывая припухшие губы.

— Только чтобы спать, — тихо сказал Имре, напоминая себе так же, как и Люке. Он навис над ним, заключая это стройное, хрупкое тело между рук, опираясь на кровать. Матрас прогибался под его весом. — Но я хочу тебя в своей постели, Люка.

Может быть, это заглушит собственническое рычащее нечто, извивающееся у него под кожей, если он больше ничего ему сегодня ночью не позволит. 

— О-ой. — Глаза Люки расширились ещё больше, и он пробормотал тихим голосом: — …я в одежде.

— Тебе стоит что-то с этим сделать.

Люка закусил губу — эту проклятую губу, эту перезрелую малиновую губу, которая сведёт Имре с ума своей влажностью и мягкостью, — затем опустил руки, чтобы стянуть футболку, обнажая пояс джинсов. Имре смотрел, заворожённый, чувствуя, как кровь превращается в медленный вулканический поток жидкого огня, пока Люка расстёгивал пуговицу на джинсах. С каждым движением футболка приподнималась, открывая маленькие участки бледной кожи, пока он опускал молнию.  Гибкое движение бёдер — и его джинсы соскользнули вниз по коротким свободным бледно-голубым боксерам, стройным бёдрам, изящным икрам. Он сбросил джинсы, когда они достигли лодыжек, сбив их с края кровати, затем снова развалился под Имре, вызывающе приподняв подбородок, обнажая уязвимое горло и бледный красный след, оставленный там, где Имре укусил его.

«Моё», — рычало внутри это собственническое животное. «Заткнись», — рявкнул в ответ Имре. Он не был животным. Он хотел быть для Люки безопасным ещё до их поцелуев и тихих обещаний, данных лишь на время, и теперь, чёрт возьми, намеревался таким и оставаться. 

Но он не был уверен, что Люка был безопасен для него, особенно когда мальчик протянул руку, чтобы поймать одну из косичек в волосах Имре и обвить её вокруг пальцев. Его голос стал почти мурлыкающим.

— Так лучше?

— Лучше, — согласился Имре и отстранился, прежде чем сделать что-нибудь ещё. Он ухватился за край рубашки и стянул её через голову, и Люка издал сдавленный звук. 

— Ох!

Имре снял рубашку, стягивая её с рук, затем взглянул на Люку, который смотрел на него округлившимися глазами. Его щёки горели ярко-красным. Имре усмехнулся, бросил рубашку на высокую спинку стула в углу и расстегнул джинсы.

— Закрой глаза, если голый мужчина тебя так шокирует. 

Глаза Люки сузились. Он зашипел и резко отвернулся, уставившись на изголовье кровати.

— Ох, ты придурок.

— Признаю.

Но Имре быстро разделся до боксеров, затем достал чистые хлопковые пижамные штаны из сундука у ног кровати, натянул их на бёдра и затянул шнурок. Когда он опустился на кровать на одно колено, Люка покосился на него из-под растрёпанных волос. Имре откинулся на изголовье кровати, затем легко взял Люку за подбородок, приподнимая его лицо. Он хотел видеть эти красивые зелёные глаза, хотел…

Что?

Люка был его, но только на остаток месяца. Но уже несколько недель он запрещал себе видеть желание в глазах Люки, запрещал себе чувствовать то, что это желание пробуждало, горевшее в его сердце так же сильно, как и в плоти. И если уж он собирался поддаться, то будет Клэйборном и, чёрт возьми, не станет делать это спустя рукава в то короткое время, что ему было отпущено. Он наклонился и снова украл вкус этих губ лишь затем, чтобы напомнить себе, почему должен держать руки при себе и почему так отчаянно не хотел поддаваться, а потом прошептал: 

— Если я придурок, что это говорит о твоём вкусе в мужчинах?

Люка придвинулся, устраиваясь рядом с ним у изголовья и прислоняясь к его руке. Он подался навстречу поцелую, прикрыв глаза; взгляд стал затуманенным. 

— Что он абсолютно, блядь, ужасен.

— Здесь я с тобой соглашусь. — Имре провёл большим пальцем по уголку губ Люки, впитывая ощущение мягкой кожи, затем отпустил его подбородок и обвил рукой его стройные плечи, притягивая это длинное тело в изгиб своей руки и вздыхая. — Я ужасен, Люка. В таких вещах, которые ты даже не можешь вообразить.

— Мне трудно в это поверить. — Люка прижался к нему, положив голову на его плечо; пряди тёмных волос щекотали ключицу Имре. — Ты самый добрый и благородный человек из всех, кого я встречал. Ты почти святой.

— У святых не бывает таких мыслей, как у меня.

На губах Люки заиграла дразнящая улыбка, и он положил ладонь на грудь Имре, кожа к коже; лёгкая шероховатость свежих мозолей на кончиках его пальцев отозвалась россыпью ощущений. 

— Я думал, ты чистый и целомудренный романтик.

— Романтик, — прорычал Имре. — Не чистый. Точно не целомудренный. Я демисексуал, а не чёртов монах.

Люка рассмеялся, прижимаясь к нему и закрывая глаза, а затем устроился поудобнее, когда Имре сполз по спинке кровати и улёгся на подушках, вытянувшись на спине, а Люка прижался к его боку и беззастенчиво переплёл одну стройную ногу с ногой Имре. Имре вздохнул, глядя на него с нежной досадой. «Маленький кот», — подумал он, но закрыл глаза и откинулся на подушки. Возможно, спать кожей к коже с Люкой было не лучшим способом сдерживать себя, но сейчас — после того, как Люка смотрел на него с такой тоской и болью, после того хрупкого шёпота «до января», — он не мог позволить Люке спать одному.

И, возможно, возможно, Имре сам не хотел быть один.

Он думал, что Люка просто уснёт, но через долгие минуты тот пошевелился рядом с ним, тихо спросив:

— Имре?

— Мм?

— Ты… ты когда-нибудь любил раньше?

Имре открыл глаза, повернув голову. Люка смотрел на него из-за изгиба его плеча, одна бледная рука была согнута перед лицом. Имре посмотрел на него, затем ответил:

— Пару раз.

Что-то потемнело в глазах Люки, его брови сошлись.

— Почему не получилось?

— Мы просто хотели разного.

Имре мог вспомнить двух мужчин, которых, возможно, любил. Хуарес, молодой японско-перуанский парень с потерянным, измождённым видом и тайной, которую он никогда не рассказал бы Имре. Он остался на сезон, чтобы помочь с урожаем, а потом унёс свои тайны и боль с тем же ветром, который когда-то принёс его в Харрогейт. Потому что, что бы ему ни было нужно, Имре не мог дать ему этого. И Томас, худой книжный Томас, который ненавидел коз и фермерскую жизнь так же сильно, как Имре ненавидел идею жить в тесных бетонных стенах и ходить по мощёным улицам вдали от пастбищ Лохере. Он помнил вкус каждого из них и их запах в те мягкие, тёплые минуты после душа, но теперь всё это было лишь эхом, как и следы, оставшиеся от них в его постели. 

И теперь он задавался вопросом, любил ли он их на самом деле… или просто говорил себе, что любит, чтобы не отталкивать их и не позволять им вторгаться в себя своими губами, своими телами, своими прикосновениями.

— Иногда, — тихо сказал он, — можно любить кого-то всем сердцем, но вам просто не суждено быть вместе.

— Как их звали? — тихо спросил Люка.

— Ты действительно хочешь это знать?

Люка приоткрыл губы, затем остановился, опустив глаза.

— Нет… наверное, нет. — Он разжал руку ровно настолько, чтобы потянуть за покрасневшую нижнюю губу, нервно теребя её пальцами.  — Ты всё ещё любишь их?

— В некотором роде.

— В каком… роде?

Имре задумался на мгновение, подбирая слова для объяснения, затем сказал:

— Как любят воспоминание. Что-то, что больше не реально и никогда не станет реальным снова. Это привязанность, которая принадлежит не человеку или вещи, а месту, которое они занимают в твоей истории, и следам, которые они оставили на стеклянных стенах твоего сердца. — Именно так он часто думал о сердцах. Как о стеклянных фонарях с мягким огнём, мерцающим внутри, горящим множеством цветов. Пальцы, тянущиеся к этому свету, могут оставить на стекле пятна, которые приглушают его, или только преломляют его в тонкие новые формы. Но он вернулся из прошлого в настоящее, снова встретив застенчивый, наблюдательный взгляд Люки. — Но если ты спрашиваешь, тоскую ли я всё ещё о тех, кто ушёл… — Он слегка улыбнулся и убрал прядь волос Люки за нежный изгиб его уха. — Нет. Никто не ушёл. Просто жизни разошлись по разным путям.

— Таким я и буду, когда уеду? — Голос Люки был глухим и низким. — Следами на твоём сердце.

— Андьялка. — Имре повернулся на бок, приподнявшись на локте и повернувшись к Люке; он положил руку на затылок Люки, притягивая его, чтобы поцеловать в лоб, чувствуя прохладную нежную кожу под губами. — Разве ты не знаешь, что ты часть моего сердца уже двадцать лет? Нет никого, кто оставил бы во мне более глубокий след. 

Но Люка отстранился, уставившись на тёмные, цвета полуночи простыни и сжав пальцы на ткани. 

— Кроме папы. Кроме мамы.

— Их сейчас здесь нет. — Имре хотел снова заставить эти красивые зелёные глаза подняться на него, но Люка замкнулся в себе, и Имре не стал настаивать. Поэтому он только поцеловал Люку в макушку и положил руку на эту чёрную, как смоль, голову. — Ты здесь.

— Да. Наверное, да. — Люка выдавил бледную, колеблющуюся улыбку. — Ты подержишь меня, пока я не усну, Имре?

— Конечно. — Нетрудно было понять, о чём думал Люка, спрашивая о бывших возлюбленных Имре и о том, когда он уедет. Если Имре не мог развеять его страхи и неуверенность, о которых Люка не говорил прямо, то хотя бы физически утешить его он мог. Он вытянул руку вдоль подушек, снова освобождая место для него. — Иди сюда, маленький кот.

Люка проворчал, но подвинулся и снова прижался к нему.

— Я не такой уж маленький.

— Готов поспорить, что я вешу примерно в четыре раза больше тебя. Возможно, в пять.

— Потому что ты бык.

Ну и ну... Имре прищурился, затем перевернулся, прижимая Люку к кровати и удерживая его своим телом. Он полностью вытянулся поверх этого хрупкого тела, изо всех сил стараясь не вздрогнуть от того, как Люка прильнул к нему своими гибкими изгибами и стройными линиями, находя место в каждой щели и впадине, пока они не сомкнулись так, будто были вырезаны друг для друга. Осторожно он перенёс весь свой вес на Люку, а Люка ахнул и заёрзал, разражаясь задыхающимся смехом.

— Ой! Слезь! Имре! — Его смех достиг пика в высоком вскрике, почти хихиканье, и он беспомощно заколотил кулаками по плечам Имре, удары едва ощущались. — Я не могу дышать!

— Ну, это никуда не годится. — Усмехнувшись, Имре упёрся локтями по обе стороны от плеч Люки, приподнимаясь достаточно, чтобы не раздавить своего маленького кота. — Значит, миссионерская поза отпадает.

— Имре! — Люка издал сдавленный звук, покраснев до кончиков ушей; его взгляд метнулся в сторону, уставившись на камин. — Я — я бы не возражал, эм… — Он снова взглянул на Имре, затем нахмурился, высунув язык. — Ох, ты просто издеваешься надо мной.

— Издеваюсь? — Имре наклонился и коснулся носом его носа. — Я просто хотел услышать твой смех, андьялка.

Хмурое выражение Люки смягчилось, превратившись в надутое.

— Я казался таким кислым?

— Унылым, как пасмурный день.

Имре перекатился, обхватив рукой талию Люки, приподнимая его над кроватью, затем прижал к себе и перевернулся на спину, увлекая за собой. Люка издал удивлённый звук, но быстро устроился, вытянувшись поверх тела Имре, сложив руки на его груди и опершись подбородком на скрещённые запястья.

— Так лучше? — спросил Имре.

— Мм.

— Тогда спи, Люка.

Люка вздохнул в знак согласия, его глаза закрылись, но затем он спросил:

— Имре?

— Да?

— Как сказать «спокойной ночи» на ромунгро?

Имре помедлил, порылся в памяти, затем нахмурился.

— Знаешь, я не знаю. — И это было странно для него — не иметь слова на кончике языка, естественного и готового, но этого просто не было. — Ромунгро — это очень специфический карпатский диалект цыганского, и даже мои родители не говорили на нём полностью, после поколений в Англии, где основным языком был английский. Но на общем цыганском можно сказать «lachhi tijir rat». — Он остановился, вспомнив что-то, и покачал головой. — Нет… «loki rat» может подойти лучше.

— Loki… loki rat, — попробовал Люка, пытаясь подражать акценту Имре, затем снова, медленнее. — Loki rat.

Тепло разлилось в груди Имре, и он улыбнулся.

— Мне радостно слышать этот язык в этом доме снова, андьялка.

— Правда? — В ответной улыбке Люки зажглись глаза. — Ты научишь меня ещё? Кажется, я помню кое-что из того, чему ты учил меня, когда я был маленьким. И венгерскому тоже.

— Как пожелаешь. — Имре усмехнулся и натянул одеяло на них обоих, укрывая их тела. — Утром. Loki rat, Люка. Loko sojbe*. 

— Loki rat, Имре, — ответил Люка, выглядевший слишком довольным собой, и зарылся лицом в грудь Имре.

Через пять минут он уже спал. Его лёгкий, как пёрышко, вес лежал на теле Имре, поднимаясь и опускаясь в такт медленным, мягким вдохам. Тепло его тела, запертое между Имре и одеялом, всё глубже проникало под кожу. Имре вздохнул и закрыл глаза. 

Постепенно не осталось ничего, кроме темноты, тепла и мягкости тела Люки и одинокого зимнего ветра за окном, чей вой снова и снова напоминал Имре о том дне, когда Люка уедет в свою жизнь. 

*Лёгкого сна(ромунгро)