Глава 6. Темный Путь

Вэй Усянь стоит нагим посреди пещеры, оставив молчаливую гладь озера позади себя. Жидкость с него не льётся, а отрывается кровавыми хлопьями, оседая на камнях хаотичными бесформенными брызгами. Словно кто-то наследил, вскрыв сонную артерию.

Но тело было целым. 

Кожа, все еще болезненно бледная, потихоньку освобождалась от кокона, показываясь. Чистая от пятен, почти прозрачная, с клеймом Цишань Вэнь под ключицей.

То, что стекало с него, не было водой. То, что осталось — не было человеком.

Волосы цвета вороньего крыла вновь отросли, острыми кончиками касаясь ягодиц, как колючее напоминание о завершенном в тишине перерождении.

В глазах — не чёрный, а алые, сожравшие лучистую радужку всполохи, как у существа, которому показывали все варианты боли тысячи и тысячи раз.

Его взгляд метнулся вниз к собственным кистям: тонкие длинные пальцы шевельнулись, тонкая кожа натянулась, повторяя очертания каждой косточки. Даже грязь из-под отросших ногтей исчезла.

Плетение темной ткани скользнуло по плечам, с шелестом пряча под собой стройное очищенное тело — всю гниль и падаль в себя необратимо впитала его замученная душа.

Вэй Усянь запрокидывает голову и смеется. Тьма вторит ему. 

В ту ночь весь Илин слышал чей-то безумный жуткий смех, невольно став свидетелем рождения чудища.

Последний третий месяц стал затишьем: он больше не сопротивлялся и не воевал, он — следовал. В прошлом Вэй Ин никогда не жаждал стать Мастером Темного Пути, о том, чтобы стать его Основателем — не думал и вовсе.

Но юноша стал тенью не по своей прихоти. Он выбрал силу, а не смерть. Возвращение — вот его выбор. И когда он выйдет наружу, мир никогда не узнает о том, что Вэй Ин на самом деле не выжил. Он был захоронен здесь заживо, уродливый и оскверненный. 

Могильные холмы выпустят монстра. 

После перерождения облегчение не наступило. Не было восторга, триумфа, просветления. Лишь равнодушное спокойствие.

Кошмары отступили, потому что он перестал спать. Он переживал свой ужас наяву, до сих пор болезненно выплевывая кислотную желчь. 

Вытирал рот и шел дальше, изучая окрестности. Вэй Усянь был уверен: выпусти ему сейчас кто кишки, он бы собрал их обратно и, придерживая, продолжил бы идти по своей темной извилистой тропке.

Сначала он бесцельно бродил по склонам Луанцзана, медленно, бессознательно, будто учился ходить заново в чужом теле. Внутри нижнего даньтяня жила новая сущность — ледяная, плотная, как черная смола, и она расползалась по меридианам, насыщая его непривычной, пугающе-соблазнительной силой. Каждый вдох отзывался в теле тяжестью, каждый шаг отдавался глухим эхом Тьмы, словно она ступала вместе с ним.

В тени голых деревьев его постоянно преследовало ощущение, что он уже слился с этой чернью, что прикажи он — и весь Илин рухнет перед ним на колени. Но стоило этой мысли мелькнуть, как что-то хлестнуло по глазам ярким пятном: алым, невозможным среди мертвенной серости горы.

На одной из сухих, искривлённых ветвей висела лента. Его лента. Та самая, что когда-то сжали едва подвижные пальцы мертвецов, утягивая его вниз. Она дрожала на ветру, гипнотизируя.

Живой Вэй Ин, яркий, со звонким смехом и неугомонный, как течение горного ручейка, мелькнул перед ним. И боль полоснула сильнее, чем любая рана.

Он не протянул руку.

И не позволил себе задержать взгляд.

Он просто отвернулся — резко, будто от удара.

Рано. Пусть прошлое подождёт. Пока он ещё не стал тем, кто сможет его выдержать.

В тот момент он и заметил черный безмолвный бамбук: его ствол не качался на ветру, потому что ветер избегал его. Едва касаясь травы, он ощутил, как внутри затрепетала Тьма:

«Ты знаешь, что с ним сделать.»

И он сделал.

Он вырезал бамбук без ритуала,

без мантры, признанный владельцем в миг. Так родилась флейта — Чэньцин.

Ее звук был воплощением Темной Ци. Каждый её выдох отзывался в земле,

в костях,

в плоти,

в памяти мёртвых, подчиняя. 

Так чудище стало кукловодом, поднимая трупы и дергая их за нитки в угоду себе.

Он начал очернять талисманы,

Чернила, пропитанные кровью ночи, и бумага из волокон, найденных в тех же полных черни рощах. Символы переворачивались в неизвестные ранее формулы. Каждый знак был не защитой, а проклятием. Издевательством над всем светлым учением.

Каждый оживлённый им труп беспрекословно поднимался, дёргаясь в такт. Они не говорили. И не должны были.

Говорил он.

Чэньцин — фраза.

Иногда, когда он играл слишком долго, из недр начинал звучать голос Тьмы:

«Ты не управляешь ими.

Ты командуешь собой через них.»

И он молча улыбался, сокрушая Илин тревожной трелью. В его длинных волосах снова вилась алым ручейком атласная лента.

Он готов.