Глава 6. ПСИХУШКА

1 августа настало время ехать в психушку. Вещи я собрал ещё накануне. Утром оставалось упаковать только посуду, мыло, зубную щётку, полотенца и выстиранное накануне бельё. Бельё, правда, не до конца высохло. Но ничего, надеюсь, там удастся досушить.

За мной пришли ещё до утренней проверки.

– Отдай, пожалуйста, моё письмо по проверке, – попросил я Семёна. В письме я сообщал другу, что уезжаю на экспертизу и не знаю, получится ли писать оттуда.

Ну всё, пора… Мы обнялись с Семёном на прощание и пообещали друг другу встретиться вновь.

Знакомыми сырыми подвальными коридорами меня провели в приватку, не менее сырую. С потолка капает, на полу лужи. Я нашёл свободный от луж угол, чтобы поставить сумки, и присел на скамью.

Блин, надо смотреть, куда садишься! Штаны уже мокрые.

В носоглотке начинает першить. Какой-то респираторный вирус. Надеюсь, не сильно заболею. У Семёна - то проблема посерьёзнее: ночью у него разболелся зуб. Еле удалось выпросить Кетонал. Медицина тут… ну, вы догадываетесь. Но надеюсь, хотя бы с острой болью человеку врача найдут? Сколько он до этого просил – не находили…

Мы сидим тут, пятеро ожидающих этапа в психушку. Каждый думает о своём, лишь изредка обмениваясь одной-двумя фразами. Холодный мёртвый свет тускло излучает 18-ваттная, заляпанная известкой люминесцентная лампа. С потолка в лужу мерно капают тяжёлые водяные капли. По их шлепкам можно было бы время отсчитывать… Сколько его уже утекло, пока мы тут сидим? Час? Два? А может, все три? Часов у нас нет – они тут под запретом.

Наконец за дверью завозились, лязгнул замок, дверь отворилась. Нас вывели и поставили в ряд лицом к стене перед вооружёнными здоровяками.

– Стоять смирно! – рявкнул главный. – Слушать меня! Из корпуса выходим по одному. При попытке бегства стреляем на поражение!

Мы долго тряслись по дорогам в тесном автозаке – люди вперемешку с сумками. Прежнее здание психиатрической больницы, находившееся в центре города, лет пятнадцать назад приглянулось какому-то застройщику. Больницу перенесли за город – в Базилеевку. Теперь Базилеевка прочно ассоциируется с психушкой, так же как Тимашево – с кладбищем. Люди уже говорят чаще «в Базилеевку», чем «в психушку».

Доехали. По одному выходим из полутьмы автозака, щурясь на летнее солнце, вытаскиваем свои сумки. Заводят нас в отделение тоже по одному, сверяя фамилии. А внутри всех прибывших вновь собирают в одной хате. Точнее, в палате – здесь она так называется. Хотя отличия от тюремной хаты минимальные.

Тут три шконки, одна двухъярусная. Правда, есть стол и лавка – всё это намертво вделано в бетонный пол. Окно, и без того небольшое, отгорожено решёткой во всю стену – от пола до потолка. Дверь, как в тюремной хате, бронированная и с кормушкой. Но здесь нет глазка – «пики». Вместо этого верхняя треть двери выполнена в виде решётки.

Через эту решётку нам просунули кучу бланков, которые нужно было заполнить и расписаться «за режим» и прочую бюрократическую ерунду, знакомую всем, кто когда-либо попадал в больницу. Ручка у нас была одна на всех, быстро перестала писать. Потом медсестра выдала другую. Заодно раздала каждому по градуснику.

Я намерил 37,8. В носоглотке, кстати, продолжает першить. Когда я сдавал градусник, медсестра взглянула на него и сказала:

– Перемерить!

Что ж, подумал я, какая разница, где мне носом шмыгать? Экспертизы мне всё равно не избежать, а перенос её на неделю не входит в мои планы.

Во второй раз я успел вынуть градусник из-подмышки на отметке 36,7.

По очереди выходим, берём свои стоявшие в коридоре сумки и идём на шмон.

В какой-то тесной каморке мне перед сотрудниками пришлось раздеться догола. Выдали всё казённое, включая трусы и тапочки. Пижама болталась на мне, как на вешалке. Ну ладно, думаю, тут не перед кем модничать.

Всё, что я снял с себя, вместе с выпотрошенным содержимым моих сумок, было подвергнуто тщательному досмотру. С собой в палату я попросил взять книги и тетрадь с ручкой.

Кстати, к этому времени друзья прислали мне именно тот трёхтомник по высшей математике, который я изначально просил, плюс три тома Ландау-Лифшица по теоретической физике и «Биохимию» Ленинджера. Проводивший досмотр сотрудник хмыкнул, перебирая такую литературу, но взять её с собой разрешил. Помимо этого он позволил взять только мыло, туалетную бумагу, зубную щётку с пастой и маленький вафельный тортик, оставшийся с последней передачи. Собственно, этот тортик – единственное, что у меня было к чаю. Сам чай взять не получилось.

– Всё равно ты его не сможешь заварить, – сказал сотрудник.

Все остальные вещи мне велели засунуть в чёрный матерчатый мешок и сдать на склад. Моё не высохшее со вчерашнего дня бельё тоже пришлось запихнуть в этот мешок.

Потом на сестринском посту посреди коридора женщина в халате, под надзором дюжего сотрудника в камуфляже, измерила мне давление и завела «историю болезни». Единственный из заданных тогда вопросов, который мне запомнился, был: «Что за статья?» После этого мне выдали постельное бельё и завели в палату.

В палате я один. Она двухместная и довольно просторная. Здесь в пол вделаны две шконки и стол с лавкой, прикручены две тумбочки. Стены до середины выкрашены водоэмульсионной краской в светло-зелёный цвет, выше – в белый. Всё ещё чисто, видно, что ремонт был недавно. Лишь за решёткой, установленной почти в метр от окна, скопилась пыль. К окну из-за этой решётки не подойти. Над окном висит камера.

Туалет отделён столь низкой перегородкой, что, извините, когда срёшь – камера прекрасно обозревает. Туалет, кстати, расположен возле двери, а дверь – уже знакомого образца: верхняя её треть выполнена в виде решётки. Так что из коридора всё отлично видно.

Розетки здесь нет. Теперь понятно, почему чай я тут всё равно не смогу заварить. Что ж, придётся обходиться без любимого напитка.

Включили радио. Динамик расположен над дверью, за решёткой. До него не добраться. Орёт громко. Может, это устройство здесь используется в качестве теста на терпеливость и стрессоустойчивость? Или в качестве глушилки, чтобы мы не общались друг с другом?

В носоглотке першит, немного знобит. Надо отдохнуть. Я лёг и закутался под одеяло, стараясь не обращать внимания на громкую музыку.

Первые обследования – ЭЭГ и осмотр невролога – были на следующий день. «Сотрудник» надел на меня наручники, второй парой наручников пристегнул мою руку к своей и провёл через переход и пару бронированных дверей в другой корпус – тот, где вместо надзирателей по коридорам свободно ходили пациенты.

С ЭЭГ возились долго – не могли справиться с плохими контактами электродов. Невролог осмотрела бегло: поводила молоточком перед глазами, постучала им по коленям и поставила в позу Ромберга.

Следующее обследование – осмотр окулиста – было ещё через два дня, 4 августа.

Пожилая женщина в затемнённой комнате посветила мне в глаза, взглянула на глазное дно и не сказала ни слова.

Дальше неделями ничего не происходило – никаких обследований. Такими темпами «экспертиза» растягивалась на месяц. Видимо, больница «отрабатывала свой план» по койко-дням.

А как я себя чувствую? Нормально. Простуда прошла в первый же день, так и не успев проявиться в полной мере. Это хорошая новость: иммунитет ещё работает.

Правда, на следующий день после заезда у меня разболелась голова. Подозреваю, что от отсутствия чая. Долго просил, чтобы мне дали мой аспирин, который у меня изъяли при поступлении. Добился только через три часа. После этого голова больше не болела.

На прогулку здесь действительно, как и говорил Семён, выводят несколько раз в день – целых четыре. Но ненадолго. Не успеешь выкурить сигарету – уже обратно. Курить разрешается только на прогулке. Сигареты, изъятые при поступлении, лежат на полке с подписью фамилии и палаты возле выхода на прогулку. У меня было меньше полпачки.

Иногда бывает «разгон» – сигареты, переданные кем-то из заехавших арестантов для раздачи нуждающимся. Но это редко. Так что мне пришлось практически бросить курить.

Репертуар «Нового радио» через несколько дней я уже выучил наизусть. Не скажу, что он ужасен. Местами даже ничего. Но вот выключателя явно не хватает. Громкая музыка с утра до вечера мешает сосредоточиться, книжки почитать. Вспомнилась байка про Зворыкина, американского изобретателя в области телевидения. Когда назойливый журналист задал изобретателю, уже на склоне его лет, тупой вопрос: «Какая самая главная деталь телевизора?», тот ответил: «Выключатель».

8 августа меня неожиданно перевели в соседнюю палату. Она трёхместная, ещё просторнее, чем предыдущая. Я тут по-прежнему один. Главные преимущества этой палаты: здесь нет радио! Точнее, оно есть, но не работает. Музыка из соседних палат доносится, но здесь слышно её тихо и ненавязчиво.

А вот унитаз здесь «музыкальный». По ночам время от времени начинает издавать трубные звуки, с переливами, в диапазоне пары октав, хотя видимого течения воды в нём нет. Но если покрутить краник слева, унитаз замолкает. В общем, он напрягает меньше, чем радио.

Здесь есть возможность сосредоточиться на книгах. Читаю «Биохимию», кажется, начинаю понимать химическую термодинамику. Квантовую механику тоже пытаюсь изучать. Она идёт, честно скажу, трудновато. Математической подготовки не хватает. И с философской точки зрения кажется, что тут что-то не так… Нет, в формулах я не сомневаюсь, ведь практика их подтверждает. Но вот интерпретация… Утверждение, что динамические характеристики микрообъекта «появляются в результате измерения», субъективным идеализмом попахивает.

Попахивает… Я обратил внимание, что книги Ландау-Лифшица, Смирнова, Александрова, Ленинджера десятки лет хранят типографские запахи, причём разные у разных книг. А можно ли произвольный запах, подобно цвету, разложить на несколько элементарных? Помню, была такая гипотеза Эймура. Интересно, что там нового открыто в этой области? Стыдно, я лор-врач, а не знаю. На самом деле это очень далеко от повседневной работы, которой приходилось заниматься.

Подозреваю, что читатель уже думает, что психушке мне самое место…

Ещё я тут по совету своего друга стал впервые в жизни рассказ писать. Совет оказался дельным. Порой только в художественной форме можно выразить то, что не выскажешь в сухой статье.

Стал писать о двух, как бы связанных между собой, вариантах будущего: «пессимистическом» («антиутопическом») и «оптимистическом» (коммунистическом). Рабочее название: «Бифуркация». Исписал многие десятки страниц. Это уже не рассказ, а повесть с философскими отступлениями.

Нет, до ума я всё это пока не доведу. Решил остановиться на одном эпизоде из «оптимистического» варианта и переработать его в отдельный рассказ. Назвал его «Музей симулякров». Идея такого музея, который будет при коммунизме, возникла у меня ещё несколько лет назад. Помню, в своём докладе на слёте я об этом упоминал.

Надо будет потом, когда вернусь в центр, передать этот рассказ другу через адвоката. Пусть на воле прочитает. А может, даже опубликуют? Так ведь можно будет и о том, что на самом деле со мной случилось, правдиво написать! То, что в письмах через цензуру не напишешь. Напишу обязательно. И заодно с рассказом передам.

Ещё одно обследование было только в конце третьей недели моего пребывания здесь. Меня повели к психологу. Подчёркнуто правильная, олицетворяющая «психологическую норму» дама стала задавать вопросы:

– Как вы относитесь к вашему обвинению?

– Обвинению? По-моему, оно абсурдно. Подготовка к нападению на несколько войсковых частей и целому госперевороту с помощью сапёрных лопаток. Полагаю, что реально судят меня за коммунистические взгляды.

– Коммунистические взгляды? – с нарочитым сочувствием переспросила она. – Сейчас ведь это никому не нужно.

– Что ж, не стану вас переубеждать, – спокойно ответил я. Не исключено ведь, что с её стороны это провокация.

– У вас на компьютере что-то нашли? Гомосексуальное? – вдруг переключилась она на другую тему.

– По-моему, стыдно должно быть тем, кто копается в чужом белье.

Больше дама к этой теме не возвращалась.

– Я буду называть слова, а вам надо нарисовать каждому картинку, – психолог протянула мне через решётку лист бумаги и огрызок карандаша.

– Прям-таки рисовать?

– Так, чтобы вы потом смогли вспомнить, что нарисовали.

– А-а, понял.

– Весёлый праздник.

Я нарисовал две перевёрнутые параболы с точками на концах. Типа салют.

– Тяжёлые болезни.

На бумаге появился крестик. Типа красный, но простым карандашом можно нарисовать только серый.

Далее в том же духе. «Любовь» – понятно, сердечко, «победа» – звёздочка, типа орден Победы.

– Из ста вычтите семь, результат опять уменьшите на семь, потом ещё раз, – продолжала «обследовать» мои мозги психолог.

Я сообразил, что легче вычитать десятки, а потом прибавлять тройки. Так что с этим заданием, вроде, справился, дойдя на очередной итерации до двух.

А вот следующее задание поставило меня в тупик:

– Распределите эти цветные карандаши в том порядке, какие цвета вам больше нравятся.

Вот уж не задумывался, какие цвета по отдельности мне больше нравятся. Другое дело, что одни цвета между собой лучше сочетаются, чем другие… А ведь дама по этим карандашам собирается делать какие-то выводы о моей психике!

– Мне все цвета одинаково нравятся, – нашёлся я.

Потом было ещё куча заданий. Психолог, в отличие от невролога и окулиста, возилась со мной долго. В конце от меня потребовали вспомнить, что означают мои параболы, крестик и прочее. Вроде, все десятка полтора своих иероглифов я расшифровал.

Напоследок дама дала «домашнее задание» – отвечать на тесты.

В палате я открыл эти тесты. Вопросов в них было около тысячи. Мда, могли бы и покорректнее их составить. Ну как, например, ответить на вопрос: «Если прижали к стенке, надо стоять на своём. Да/нет»?

По-моему, стоять на своём надо, если уверен в своей правоте, независимо от того, прижали к стене или нет. А если выяснилось, что заблуждался, то не надо стоять на своём, опять-таки независимо от обстоятельств.

Ой, да ладно, они там в «Институте Бехтерева» вряд ли заморачивались, небось ещё пряники получили за «выполненную научную работу»! Я тоже не буду заморачиваться. Отвечу «да».