Глава 6

Люка всё ещё чувствовал запах Имре.

Сначала он не до конца осознал это, когда Имре поймал его, и они на мгновение оказались так близко, что Люка мог только смотреть, подавленный его присутствием. Этот запах был настолько знаком, что не фиксировался сознанием: тёплое сено и залитые солнцем клеверные поля, чистый мягкий мех и мускус тяжёлого трудового дня, сладкая нотка мёда, терпкость яблок и что-то ещё — пряное, сливочное, согревающее. Имре всегда пах тем, что любил, и сейчас он пах Лохере, фермой, всем, что составляло его дом. Этот запах инстинктивно заставлял Люку хотеть раствориться в нём, раствориться в Имре, и ему требовались все силы, чтобы не прижаться к нему и не умолять сделать всё правильным.

Сделать так, чтобы перестало болеть, как умел только Имре.

Как бы не так. Люка был взрослым мужчиной. Слишком взрослым, чтобы цепляться за людей и умолять их всё исправить. То, что Имре всё ещё пах тёплыми детскими воспоминаниями, ничего не значило.

И всё же в машине Имре, потрёпанном пикапе Land Rover без тента на кузове, этот запах стал ещё более всепроникающим. Краска когда-то была зелёной — а может, это подводила память Люки, потому что сейчас она была просто матовой, выцветшей до серого. Старые, ухоженные кожаные сиденья пропитались этим запахом; он поднимался от разбросанного сена в кузове, которое чуть похрустывало, когда сумка Люки скользила по нему, а пикап подпрыгивал на ухабах и колдобинах. Люка откинулся на прогретую солнцем кожу, закрыл глаза и позволил себе немного расслабиться под этот запах, заполняющий салон, пока они отдалялись от главных дорог Харрогейта и сворачивали на грунтовые просёлочные дороги, ведущие к полям и долинам.

Может, он мог бы воспринимать это как каникулы, а не как наказание. Имре не кричал на него, не смотрел на него тем фирменным строгим разочарованным взглядом, который был убедительнее любых криков и резких слов. Имре был… ничем. Просто молчаливым присутствием, заполняющим салон.

Люка не выносил этого.

В детстве он любил молчание Имре, любил просто сидеть рядом, каждый в своём маленьком мире, — но сейчас он отдал бы всё, чтобы узнать, что творится за этими спокойными, непроницаемыми синими глазами.

Он отдал бы всё, чтобы узнать, считает ли Имре его каким-то незрелым придурком, а не тем мальчиком, которому пообещал любить всегда.

Лицо Люки залило жаром. Он открыл глаза, уставившись на потёртую и покрытую выбоинами крышу. Почему он вообще думает об этом сейчас? Какое это имеет значение? Обещания, данные детям, ничего не значат. Это обещания, данные другим людям. Люка мог быть чужим, и не имело значения, что думает о нём Имре. Если он разочарован. Если он вообще что-то чувствует. Уж точно не имело значения, любит ли он Люку до сих пор. Он не хотел, чтобы Имре всё ещё любил его.

Не так. Не как ребёнка, которого нужно баловать и потакать ему, — даже если тогда он говорил это всем сердцем, когда сказал: «Я всегда буду любить тебя, Имми».

Дыхание перехватило. Сердце перевернулось. Ох, чтоб его. Неужели поэтому он был таким эмоциональным комком?

Неужели тот пятилетний монстр, которым он был, всё ещё по-детски влюблён в Имре?

Нет. Чёрта с два. Тот Имре, которого он помнил, был идеализированным великаном, увиденным глазами ребёнка. Этот человек был совсем другим, таким же чужим, как и Люка.

— О чём задумался? — спросил Имре, уголки его губ дрогнули. Люка вздрогнул и прижался к дверце. Чувство вины забилось в груди неровным ритмом.

— Н-ни о чём, — он сжался и уставился в окно, мимо которого проплывали поля, усеянные скотом и круглыми стогами сена. — Просто обдумываю своё следующее преступление. Планирую целую серию. У меня же репутация, ты знаешь.

— Да, теперь ты прямо-таки заядлый преступник?

— О да. Даже не могу поговорить с тобой без свидетелей в комнате.

— Жаль. За чашкой чая из тебя вышел бы такой искромётный собеседник.

Люка сморщил нос и показал Имре язык. Имре усмехнулся, покосившись на него.

— Так чем же ты занимался, что настолько вывел Марко из себя?

— Даже не знаю, — вздохнул Люка, откинув голову на спинку сиденья. — То есть я знаю, что он рассказал тебе про этот… мотоцикл… но он вёл себя так, будто я какой-то дегенерат, ещё задолго до этого. Будто я прожигаю жизнь, пью, курю и ничего больше не делаю.

— Ты пьёшь и куришь?

— Немного, да. Но это не всё, чем я занимаюсь, — парировал Люка. — Если собираешься читать мне нотации, я не хочу этого слышать.

— О чём бы я стал тебе нотации читать?

— О том, что я не пошёл в универ. О том, что у меня нет работы. О том, что я нецензурно выражаюсь. О том, что разбил папин байк.

Имре мельком приподнял брови, затем снова устремил эти проклятые нейтральные, ничего не выражающие глаза — которые ничего не говорили Люке, — обратно на дорогу.

— Как ты думаешь, ты заслуживаешь нотаций за что-то из этого?

— Нет. А что, по-твоему, мне должно быть стыдно?

— Я ничего не думаю, — тихо сказал Имре.

В этом-то и проблема! — хотелось крикнуть Люке. Покажи мне хоть что-нибудь. Хоть что-то.

Покажи, что ты обо мне думаешь.

Покажи, что ты чувствуешь.

Покажи, что ты видишь меня, а не какого-то малыша, которого можно погладить по голове и отправить восвояси.

Но Имре больше ничего не сказал. Он расслабленно сидел в водительском кресле: плечи откинуты на кожу, одна длинная мускулистая рука протянута между сиденьями, другая небрежно лежит на руле, узкие бёдра выдвинуты вперёд, а мощные ноги раздвинуты. Его выцветшая, потёртая тёмно-серая фуфайка была расстёгнута у горла, сильные сухожилия шеи вели вниз, к заметно бьющемуся пульсу в ложбинке ключицы. Люка поймал себя на том, что смотрит на это, и резко отвернулся, зашипев и снова сжавшись.

— Заткнись, Имре.

Даже когда он произносил эти слова, Люка желал, чтобы мог протянуть руку, выхватить их из воздуха и проглотить обратно, прежде чем они достигнут Имре. В машине повисла тишина, совсем не похожая на спокойную, лёгкую тишину Имре. В этой тишине плавали недосказанные вещи, прошептанные на языке, который Люка не мог понять, но они всё равно кричали о своём смысле внутри него эхом вины и неправильности, отражаясь от стенок его сердца.

— Пожалуйста, не разговаривай со мной так, — тихо и ровно сказал Имре.

— Почему? — Люка ощетинился, и, Боже, как он хотел заткнуться, но не мог остановить этот ужасный колючий испуганный язык. — Ты тоже собираешься быть моим папашей?

— Нет, — просто ответил Имре. — Мне больно.

Это прямое, честное признание, произнесённое без осуждения и без стыда, выбило почву у Люки из-под ног. Он уставился на Имре, но Имре смотрел только на дорогу. Эти ясные, спокойные глаза были далёкими и чужими, будто Имре был островом, до берега которого Люка никогда не сможет доплыть, как бы далеко ни плыл.

— Ох, — прошептал Люка и сжался. — Я… прости.

Имре ничего не сказал. Он только переключил передачу, когда длинные каменные ограды Лохере показались из-за следующего поворота.

Люка сжался в углу сиденья, уставился в окно и закрыл свой ужасный, полный ненависти рот, чтобы тот не выплёвывал яд в ту кислотную лужу отчаяния, что разъедала его изнутри.