Глава 59/2

Он приготовился к «нет». Приготовился к словам об отце, о возрасте, о миллионе других причин, которые были у Имре, когда Люка чувствовал это желание, это возбуждение, которое говорило о том, что Имре должен что-то чувствовать, раз его тело откликалось на Люку. И по тому, как Имре смотрел на него — измученно, мучительно, — казалось, что в любой момент он вырвет сердце Люки из этого испуганного, головокружительного, глупо-надеющегося полёта и разобьёт его вдребезги о свою непоколебимую логику и честь. Безмолвно Люка умолял его не делать этого, потому что сердце больше не выдержит боли. 

Но, возможно, так и должно быть.

Возможно, Имре должен разбить ему сердце в последний раз, чтобы Люка запомнил своё место, забыл об этой разрушительной боли и смог принять, что Имре не может, не будет и не хочет дать Люке ту любовь, которой он так отчаянно жаждет. 

Губы Имре приоткрылись. Люка закрыл глаза, напрягшись всем телом, сильно закусив губу. Ему нужна была точка опоры, боль, которая отвлечёт его, что-то, на чём можно сосредоточить свой мир, когда прозвучат эти слова. Он не заплачет. Только не перед Имре 

Но Имре ничего не сказал. Люка почувствовал, как он двинулся, и втянул воздух, пульс подскочил, когда борода Имре коснулась его горла, мягко-колючая щетина дразнила кожу, пока мурашки не побежали по всему телу и дыхание не сбилось. Затем горячие губы скользнули по его шее, и разум закружился от острого, шокирующего восторга, пронзившего его. 

— Им… ах!

Твёрдые края зубов Имре впились в кожу. Люка тихо вскрикнул, приподнявшись на цыпочки и вцепившись пальцами в его волосы. Нежно, так нежно Имре втянул кожу Люки в жар своего рта, обхватив её тёплыми губами. Зубы и дразнящий, кружащий язык скользили по его горлу, оставляя за собой горячие, шершавые следы.Он заскулил, сгибаясь вперёд и вцепившись в волосы Имре, когда тот прикусил достаточно сильно, чтобы вызвать лёгкую вспышку боли. Этот укол превратил удовольствие от втягивающих, дразнящих губ в сладко-острый разряд, пронзивший живот Люки. 

— О-о, Боже, — выдохнул он. — Имре…

Имре медленно отпустил захваченную кожу, оставляя на шее Люки пульсирующее ощущение. Его горячее дыхание касалось горла, когда он тихо пророкотал: 

— Я хотел сделать это уже некоторое время. — Он поднял голову и посмотрел на Люку, глядя на него со странной смесью той спокойной, гранитной невозмутимости, которая была так присуща Имре… и разгорающегося, тлеющего голода, который делал его совершенно новым человеком, Имре, которого Люка никогда не знал. — Теперь я поцелую тебя.

Едва мгновение, чтобы поток эмоций обрушился на Люку с силой землетрясения — шок, неверие, ликование, надежда, радость, — прежде чем твёрдые, горячие губы врезались в его губы. Он никогда не думал, что Имре может целоваться так поглощающе и глубоко, будто Люка был океаном, в чьи глубины Имре хотел погрузиться целиком. Люка чувствовал себя морем, с его приливами и отливами, силой, таинственной дикостью и безмолвными тайнами, когда поцелуй Имре пульсировал в нём с головы до ног, наполняя его стремительным и бушующим желанием. 

Ничто никогда не заставляло его чувствовать себя одновременно слабым и сильным, маленьким и могучим, желающим и желанным так, как поцелуй Имре. Это было похоже на добровольную капитуляцию перед чем-то всепоглощающим: Имре целовал его так, будто сам был одурманен и не мог насытиться, покусывал и дразнил его губы, скользил языком, доводя Люку до восхитительного головокружения. Насколько подавляющим мог быть Имре… ещё более подавляющим было осознание того, что Имре хотел его, и сила этого почти опьяняла Люку. Он довёл Имре до этого — до этой грубой, отчаянной хватки его рук, до низкого стона в его горле, до твёрдого, яростного, болезненного давления его поцелуя, до жгучего, дрожащего напряжения в его теле.

И было мало вещей, понял Люка, более сильных и чувственных, чем чувствовать себя желанным тем, кого ты любишь.

Он прильнул к огромному телу Имре, тихо скуля, когда зубы Имре играли с его нижней губой, впиваясь и дразня её. Покалывание разливалось по губам, а следом по всему телу прокатывались волны жара, достигая кончиков пальцев рук и ног. Люка ответил тем, что захватил верхнюю губу Имре, проведя по ней языком, пробуя его и был вознаграждён сдавленным, задыхающимся рыком, сокрушительной хваткой, приливом пьянящей эйфории от того, что он может заставить Имре так реагировать.

Затем твёрдая земля ушла из-под ног, и они рухнули на диван: Имре опустился первым, увлекая Люку за собой и притягивая его вниз, пока тот не оказался у него на коленях, вытянув ноги в сторону; твёрдый выступ под джинсами Имре прижался к его ягодицам. Намеренно Люка двинул бёдрами, прижимаясь к нему; Имре оторвался от его губ с грубым, задыхающимся стоном, глаза полузакрылись, бёдра приподнялись, голова откинулась на край дивана. Собственный член Люки пульсировал в ответ, и он провёл пальцами по груди Имре, чувствуя под рубашкой твёрдые мышцы и то, как дрожь пробегала по телу Имре вслед за его прикосновениями. Он не знал, как отчаянно ему нужно было чувствовать себя желанным, пока Имре не прижался к нему, крепко удерживая в объятиях, проводя грубыми ладонями и длинными пальцами по его спине и дыша, как зверь, вырвавшийся из-под контроля. 

— Имре, — прошептал он, целуя уголки его губ, а затем осмелился поцеловать его снова, теряясь в глубине поцелуя и сгорая, когда этот горячий рот снова завладел им. Имре запутал пальцы в его волосах, взял его за затылок и притянул вниз, пока его твёрдые губы не подчинили Люку себе, не завладели им, не разрушили его. 

Совершенно разбитый, дрожащий, с обмякшими руками и ногами, Люка оседлал колени Имре, прижавшись к нему всем телом. Движения приносили новые вспышки удовольствия, которые поднимались внутри, накатывали одна за другой, оставляя после себя пустоту, томление и всё более сильную жажду.

Он выгнул спину под тяжелой рукой, медленно скользящей вверх по его позвоночнику, сильнее прижимаясь бёдрами к бёдрам Имре, и Имре дёрнулся с низким рычанием; его член пульсировал в джинсах, достаточно твёрдый, чтобы грубо вдавиться между ног Люки. Дрожащий, восхитительный, испуганный жар обосновался в животе Люки, разливаясь жидким и быстрым потоком. Его губы податливо уступили губам Имре, потеряв всякое сопротивление под натиском этого дикого поцелуя. Его пальцы дрогнули от внезапного желания прикоснуться, скользнуть под джинсы Имре и провести ладонью по его члену. Узнать, какая у него кожа — мягкая или влажная, — такой ли он твёрдый и горячий на ощупь, как казалось сквозь ткань, такой же ли толстый и тяжёлый. Люка покраснел от прилива смущения и желания, поражённый собственной распущенностью. Но всё равно жаждал этого. 

Было трудно не хотеть этого, когда каждое прикосновение и каждый поцелуй Имре заставляли Люку чувствовать себя более чувственным и красивым, чем когда-либо в жизни. 

Но Имре мягко отстранился, перехватив его руки чуть ниже бицепсов, останавливая его. Он посмотрел на Люку снизу вверх, его голова покоилась на спинке дивана, с этим великолепным ореолом серебристых волос, разметавшихся вокруг него: его рот был влажным и красным,а глаза такими тёмными, почти чёрными.

— Тш-ш, — хрипло сказал он, между быстрыми, прерывистыми вдохами. — Тш-ш. Помедленнее. Не обязательно делать что-то большее, чем поцелуй. Не сейчас.

Люка закрыл глаза, обмякнув со стоном и прижавшись лбом к плечу Имре. Всё его тело словно превратилось в бешено колотящееся сердце, разгоняя кровь к каждому месту прикосновения, так что кожа повсюду казалась набухшей и невероятно чувствительной. 

— Прости. Прости, я… — Он сглотнул, обвивая руками шею Имре. — Я хочу всего, и я… я боюсь этого одновременно. — Но маленький испуганный узел внутри него ослабил хватку, когда Имре крепко обнял его, прижимая к себе. Он дрожаще выдохнул, пытаясь успокоиться. — Я… я не знаю, что это значит, что ты целуешь меня сейчас. Что ты не говоришь мне «нет», а только «помедленнее».

Голос Имре прозвучал у его уха, смешавшись с тихим, низким гулом дыхания. 

— А чего бы ты хотел?

— Я… — Люка прижался к нему крепче, пальцы вцепились в спину его рубашки. — Я хочу просто… быть с тобой, Имре. Неважно, как это называть — парой или ещё как, или вообще никак, я просто… хочу быть вместе. — Он проглотил комок страха в горле. — Ты никогда не мог представить себя со мной?

— Ах, Люка… — Руки Имре скользнули вверх по его спине тёплыми, успокаивающими движениями, вминаясь в его тело. — Легко. Но ты знаешь, что всё сложнее. Если твой отец когда-нибудь узнает…

— На хер моего отца! — вспыхнул Люка, затем сморщил нос. — Ну, не в буквальном смысле, но…

Имре издал короткий, удивлённый смешок, его тело сотряслось под Люкой.

— Эта мысль никогда не приходила мне в голову.

— Ох, слава богу. Это было бы просто отвратительно. — Покусывая ноющую нижнюю губу, которая казалась ему непривычно сладкой, с металлическим привкусом, Люка приподнялся, опираясь ладонями на грудь Имре, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.  — Слушай, я здесь всего на несколько недель. Месяц максимум. — Он опустил голову, отводя взгляд от этих любопытных, нежных кобальтовых глаз. — Я… мне нравится целовать тебя. Мне нравится прикасаться к тебе. И тебе, кажется, нравится целовать и прикасаться ко мне.

— Да.

— Тогда мы можем просто… перестать притворяться, что мы не хотим этого, пока я не уеду? Ты не можешь отрицать, что мы ходили вокруг да около, как чёртовы идиоты, уже несколько недель.

Усталая улыбка скользнула по губам Имре.

— Скорее месяцев.

— И всё, чего мы добились, — это напряжение и расстройство для нас обоих. — Люка вздохнул. — Он никогда не узнает. Нам не обязательно заниматься сексом, мы просто не… но я просто хочу быть с тобой и любить тебя, и чтобы это не было неправильно. 

Имре посмотрел на него прямо, слегка покачивая головой.

— Ты понимаешь, о чём просишь меня, Люка? Ты понимаешь, как трудно для меня быть небрежным в таких вещах?

— Поверь мне, в этом нет ничего небрежного. В том, что я чувствую. — Одни эти слова ударили грубо, как пощёчина, будто эта… эта вещь, пожиравшая его заживо каждое мгновение, пока он бодрствовал, проникавшая в каждую его мысль, была чем-то, что он мог просто отбросить. Глаза защипало. — Я просто… я просто реалист. Если всё, что может быть, — это следующие несколько недель, тогда пусть… пусть это будет хоть чем-то, только не ничем. — Он улыбнулся, но губы дрожали, как бы он ни старался сдержаться. В глазах начало мутиться. Это не должно было так болеть. Он получил то, чего хотел, пусть и в некотором роде. Так почему же он не был счастлив? Почему он… он…  — Я хочу сказать… как это может быть чем-то большим, верно? Я просто какой-то бесполезный не повзрослевший придурок, да?

— Нет. Нет, андьялка. Ты не такой. Ты совсем не такой. Иди сюда.

Руки Имре были такими же нежными, как его голос, когда он притянул Люку к себе и устроил у себя на коленях так, что они больше не обвивали друг друга, а их тела больше не отвечали на эту тихую, ноющую боль прежней грубой, горячей страстью. Люка свернулся калачиком у него на груди и позволил Имре устроить его голову у себя на плече. Он судорожно вздохнул, борясь с этим горько-сладким желанием, с этой дрожащей нуждой, пока Имре гладил его по волосам и снова и снова целовал в висок, уголки глаз, щёки и переносицу. Его борода была успокаивающей шершавостью, а губы — утешительным теплом. 

Со вздохом Имре прижался лбом к виску Люки.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Нет, — признался Люка, закрывая глаза. — Но это всё, что я могу иметь.

— Хорошо.

Следующий вдох Люки застрял в груди, застряв в рёбрах.

— …ты… ты серьёзно?

— Да, — ответил Имре в своей простой манере, с той честностью, которая не могла быть ничем иным. — Ты мне небезразличен, Люка. Очень. И даже если я знаю, что мы ступаем по грани, которую не должны переступать… я больше не могу отказывать тебе. — Грубые пальцы Имре взяли Люку за подбородок, приподнимая его лицо, и он открыл глаза как раз вовремя, чтобы встретить взгляд Имре, прежде чем твёрдые губы коснулись его, нежно прижались к его губам, согревая его теплом, в котором смешались удовольствие и отчаянная, ноющая боль. Поцелуй длился всего несколько мгновений, прежде чем Имре выдохнул и отстранился, снова притянув Люку к себе и удерживая его так близко. — Или себе. Это только причиняет бессмысленную боль нам обоим.

Люка вглядывался в глаза Имре, ища ложь, обман, снисходительную терпимость, которую проявляют к ребёнку. Но был только мужчина, которого он любил, глядящий на него с теплом и усталостью, нежностью и печалью, честностью и болью, такой же тихой и терпеливой, как у самого Люки.

— Тогда до января, — прошептал Люка, и Имре издал низкий рокочущий звук согласия.

— До января, — повторил Имре и привлёк Люку к себе в поцелуе, который поджёг его мир.