Глава 59/1

— Никогда не думал, что скажу это, — объявил Люка, — но я, блядь, начинаю ненавидеть снег.

Он развалился на спине перед камином, а Вила и Сети устроили головы у него на животе. Собаки смотрели на него печальными глазами, и Люка представлял, что они чувствуют себя такими же запертыми, как и он: дикие животные, которым нужно бегать на улице, а снаружи — стена снега, достающего почти до второго этажа фермерского дома.

Навесы снесло ветром в ночь на его день рождения, и тогда им пришлось выходить в темноте, чтобы восстановить их. Они укутались с головы до ног, взяли фонари и привязались друг к другу верёвками, чтобы не сбиться с пути и не забрести в поля. Они едва успели добраться до амбаров, убедиться, что животные в безопасности и обогреватели работают как положено, чтобы не допустить отравления угарным газом, прежде чем ветер усилился до пронзительного воя и загнал их обратно в дом, заперев внутри.

И на этот раз Имре отказывался слушать любые доводы Люки по утрам, когда тот пытался выйти наружу, чтобы помочь кормить и поить животных. Имре ходил один, оставляя Люку внутри и заставляя его переживать, пока наконец не возвращался в дом, отряхивая снег с ботинок, с бородой, покрытой ледяной коркой, и дрожащими руками в перчатках. Тогда Люка каждый раз протягивал ему горячую кружку чая.

Имре поднял взгляд от ноутбука; его глаза задумчиво поблёскивали за стеклами очков для чтения с чёрной оправой. Он работал над чем-то весь день, и когда Люка заглядывал через плечо, перед ним был лишь невразумительный набор таблиц, цифр и дат. Он успел узнать имена нескольких коз, заметил имена Джии и Мерты, выделенные красным. Имре был настолько поглощён работой, что только пробормотал что-то неразборчивое, когда Люка спросил, что означает красный цвет, поэтому тот тактично оставил его в покое.

Однако сейчас Имре усмехнулся, закрыл ноутбук и отложил его на журнальный столик.

— Я думаю, это очень красиво. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы сидеть в тепле и тишине перед камином, пока ветер и снег снаружи словно вытягивают все звуки из мира.

— В первый день это было успокаивающе. Теперь мне просто, блядь, скучно.

— На Netflix ничего нет?

— К чёрту Netflix. — Люка застонал и сел. Собаки с тихим тявканьем кувыркнулись и перебрались к его бедру; голова Вилы легла поверх головы Сети. — Я был на улице всего два дня, учитывая, что ты запер меня, как в монастыре, из-за каких-то волдырей. Два. А потом выпал снег, и я застрял здесь и схожу с ума. Мы даже на чёртов рынок не ездили.

Имре подпер висок кулаком и усмехнулся; в синих глазах поблёскивали насмешливые искорки. 

— Разве в Шеффилде нет зимы? Или город избавился от таких архаичных неудобств?

— Только не начинай со своим сарказмом, — прорычал Люка, указывая на него пальцем. — В Шеффилде зимой можно выходить на улицу. 

— Потому что в Шеффилде есть уборщики и люди, которые посыпают дороги солью, — заметил Имре. — На ферме мы справляемся сами, андьялка. Неужели это так ужасно?

— Нет. — Люка поник и вздохнул. — Мне просто не хочется читать, смотреть телевизор или всё это время сидеть здесь. Я хочу встать и чем-нибудь заняться.

— Полагаю, если я предложу тебе несколько раз подняться и спуститься по лестнице, ты скажешь, что я опять издеваюсь.

— Именно.

— Принято к сведению, старик. Буду держать язык за зубами.

— Ох, ты такой забавный, Имре. — Люка снова растянулся на ковре и рассеянно почесал Вилу за висячим ухом, запуская пальцы в тёплую шерсть, пока не добрался до мягкой, податливой кожи. — Так у тебя всегда бывает зимой? Просто… сидишь без дела? Делаешь всякую хрень, а потом валяешься, как большой, блядь, медведь в спячке?

— Иногда. — Имре пожал плечами, снял очки, аккуратно сложил их и положил поверх ноутбука. — Я никогда особо об этом не задумывался. Всегда есть чем заняться: ремонт дома, какие-то мелочи, которые нужно починить или закончить. Хотя с тобой мы управились вдвое быстрее. Это напоминает мне времена, когда родители были живы. Мы все работали вместе и довольно быстро справлялись со всем, что нужно было сделать. — Он рассмеялся, и глаза блеснули в свете камина, а в уголках собрались морщинки. — Ты напоминаешь мне мою мать, когда она уставала от ткачества или шитья лоскутных одеял. Она была очень беспокойной женщиной.

— И что же она делала?

— Ну… — Имре замолчал, его взгляд стал отстранённым и задумчивым, а голос смягчился от чего-то похожего на благоговение перед этими воспоминаниями. — Отец доставал свою скрипку, а я — гитару. Мать играла на волынке и тамбурине. Она обвешивалась колокольчиками. Тот шарф над твоей кроватью был её. Она повязывала его вокруг талии, поверх юбок, и тот звенел при каждом её движении. Мы играли, пели и танцевали вместе, пока не выбивались из сил, не уставали и не становились счастливыми. И нам уже не было так скучно.

Слушать Имре таким было почти завораживающе. Люка представлял его ребёнком, ещё моложе, чем он сам сейчас, хотя почему-то был уверен, что даже тогда Имре оставался сильным и жилистым. В его воображении мать и отец Имре тоже были совсем юными — с такой же тёмной кожей, копнами тёмных волос и задумчивыми умными глазами, в простой одежде с яркими акцентами. Люка слышал, как они поют, смеются и говорят тем мягким, певучим голосом с акцентом.

— Вот почему ты всегда просил меня быть осторожным с шарфом, — тихо сказал Люка. — Потому что он был её.

— А, — мягко отозвался Имре. — У меня на чердаке много её вещей, но этот шарф был её любимым.

— Я… думаю, я тебе завидую. Тому, что у тебя было это. Близкая семья. Двое родителей, которые любили друг друга.

— Не бывает идеальных семей, андьялка. Они тоже ссорились. Но да… наверное, мне повезло. Мне повезло, что они любили друг друга и меня. И что они давали мне достаточно свободы, чтобы я нашёл свой путь.

Едва уловимая нотка тоски в голосе Имре заставила Люку задуматься, как сильно тот по ним скучает. Как сильно ему, должно быть, не хватает тех зим, когда они смеялись и пели вместе. И Люка тоже задумался, что больнее — никогда не иметь такой семьи вообще или однажды обрести её…

А потом потерять.

Боже. Зимние мысли какие-то депрессивные.

Люка снова приподнялся, окончательно выпутался из собак и достал телефон из кармана, вставая.

— Слушай, я не умею играть на музыкальных инструментах. Но у меня есть iTunes и практически любая музыка, какую только можно представить. Так что ничто не мешает нам потанцевать прямо сейчас.

Брови Имре приподнялись.

— Полагаю, я не против возродить старую традицию.

— Хорошо. — Люка усмехнулся и пролистал плейлист, пока не остановился на одном треке. — Я люблю эту песню.

Он нажал «воспроизвести», и из телефона полился медленный R&B-бит с задорным регги-оттенком. Люка увеличил громкость до максимума, поставил телефон на журнальный столик и тут же отодвинул столик в сторону, освобождая место перед камином. Он отбросил коврик и встал босиком на прогретый огнём каменный пол. Вила и Сети с визгом отскочили, бросились за ковриком и свалились на него грудой.

Имре медленно поднялся. Движения его были осторожными, задумчивыми, голова любопытно склонилась набок.

— «Иду из стороны в сторону…» Она имеет в виду… — Его брови сошлись, и он посмотрел на Люку. — Люка.

Люка расхохотался и поднял обе руки.

— Что? Я не писал эту песню!

Возмущённый взгляд Имре только вызвал новый приступ смеха.

— Ой, да ладно. Ты же не настолько шокирован. 

Имре надменно фыркнул.

— Я слышал и похуже.

— Угу. — Люка слегка покачивался в такт, пожимая плечами. — Давай. Потанцуем.

— Я не умею танцевать под это. — Имре склонил голову в другую сторону, глубоко нахмурившись и переступая с ноги на ногу. — Бит слишком медленный.

— Тут не нужно быстро двигаться, топать, хлопать и кружиться в такт. — Люка закусил губу изнутри, прислушиваясь к тягучему ритму. В этой музыке была совсем другая энергия — яркая, но неторопливая. — Это больше похоже на… музыку, которую чувствуешь бёдрами, животом, позвоночником. Вот так.

Он попытался показать Имре. Поднял руки над головой и начал покачивать бёдрами из стороны в сторону, следуя за битом и вокалом. Затем скрестил руки, и движение потекло от кончиков пальцев вверх по рукам, в плечи, а потом по спине, которая выгнулась, словно позвоночник плавно перекатывался позвонок за позвонком. Люка позволил музыке отдаваться в тянущем ощущении в животе, в каждом ударе, будто тот совпадал с его пульсом. Короткие, быстрые фразы в вокале отзывались резкими, чёткими движениями бёдер. Когда песня перешла в следующий куплет, плавное движение закончилось сгибом колен, и Люка выпрямился.

И увидел, что Имре странно на него смотрит — пристально, неотрывно, с совершенно нечитаемым выражением лица.

— Понятно, — нейтрально сказал Имре.

Люка покраснел и прочистил горло, отводя взгляд. Внезапно ему стало неловко и даже немного глупо.

— Теперь ты.

— Мм.

Он снова рискнул взглянуть на Имре. Тот всё ещё странно смотрел на него и не двигался.

Люка снова закусил губу.

— …хотя бы раз?

Повисла тишина. Затем Имре словно встряхнулся, моргнул и покачал головой.

— Прости. Я отвлёкся, пытаясь понять, о чём они поют. — Он погладил бороду, затем серьёзно и медленно повторил: — «Мне плевать, и я не могу успокоиться».

Он задумался, низко загудел.

— Я вижу в этом жизненную философию.

Неловкость Люки исчезла в тот же миг. Смех ударил в него так внезапно, что выбил дыхание; он согнулся пополам, вцепившись пальцами в грудь и пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы взять себя в руки. Но чем сильнее он старался подавить смех, тем больше тот вырывался наружу сиплыми, чирикающими смешками.

Имре невозмутимо уставился на него.

— Что?

— Ничего — ничего, я… — Люка захрипел, вытирая влажные глаза и давясь смешком. — О Боже. Имре, ты лучший.

Ещё несколько сбивчивых смешков — и он наконец взял себя в руки, сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем выпрямиться и потянуться за телефоном.

— Секунду. Дай перезапущу песню.

Имре выглядел озадаченным, но только пожал плечами. Люка остановил музыку, поставил трек на повтор и положил телефон обратно, когда зазвучали вступительные аккорды.

— Хорошо. Ты чувствуешь бит?

— Я… кажется, да. — Имре неловко поднял руки над головой, будто собирался подтянуться. — Так?

Люка снова поперхнулся смешком, но прочистил горло и подавил его.

— Не обязательно поднимать руки, если не хочешь. Сначала сосредоточься на движении тела.

Имре нахмурился, но опустил руки. Его голова начала медленно покачиваться в такт, затем он принялся раскачиваться взад-вперёд. Плечи двигались даже с некоторой грацией, но всё остальное тело оставалось твёрдым, как доска.

— Это довольно странно — стоять и танцевать, не двигая ногами.

— Давай. Нужно двигать бёдрами вот так. — Люка снова покачал ими, и от резких движений из стороны в сторону почувствовал себя почти как в танце живота: сначала напрягалась одна сторона талии, приятно растягивая мышцы, затем другая. — Попробуй. Только бёдрами.

Нахмурившись, Имре сделал несколько отрывистых движений влево-вправо, затем остановился.

— Мои бёдра так не двигаются.

— У всех бёдра так двигаются. — Люка подошёл и встал позади Имре, обхватив его за бёдра. — Ты слишком напряжён. Следуй за моими руками.

Он попытался направлять его, мягко подталкивая за талию то в одну сторону, то в другую, улавливая резкие движения и придавая им плавность, как мог. Под его руками напрягались мощные мышцы, сокращаясь и расслабляясь, а движение отзывалось выше, заставляя лопатки смещаться под обтягивающей фуфайкой. Имре выдержал это ещё несколько мгновений, затем остановился, так и не сдвинувшись ни на дюйм, и сердито посмотрел через плечо.

— Я не создан для таких танцев.

— Попробуй. Давай… ой!

Зарычав, Имре развернулся в руках Люки и обхватил его за талию, притягивая к себе. Люка ахнул и замер, его руки сместились, когда он посмотрел на Имре снизу вверх; в груди у него бушевали смятение и растерянность.

— Хватит, нахал, — пророкотал Имре, хмуро глядя на него. — Сколько бы ты ни тыкал и ни подталкивал меня, я всё равно не пойму, что ты пытаешься мне объяснить.

Его хватка ослабла вокруг талии Люки, затем руки и вовсе опустились. Люка быстро отступил, пытаясь отдышаться. На мгновение он подумал… неважно, о чём именно. В Имре сейчас было что-то странное, почти опасное: тихое, едва заметное напряжение, которое, казалось, вибрировало под кожей. Люка не знал, что с этим делать. И уж тем более не знал, что делать с собой.

Поэтому он просто отвернулся, схватил телефон и выключил музыку.

— Ладно, — пробормотал он. — У тебя есть идея получше?

— Я покажу тебе, как танцую я. Дай сюда.

Имре выхватил телефон у Люки, оставив того моргать и смотреть, пока он пролистывал список треков. Он включил один, прослушал меньше половины такта трэпа с тяжёлой дробью, нахмурился и переключил на следующий — попсовую мелодию Эда Ширана. Имре состроил такую умилительно-отвращённую гримасу, что Люка едва не рассмеялся, и переключил дальше. За десять секунд Джейсона Деруло он тоже не выдержал.

Следующий. И следующий. И следующий.

K-pop, R&B, J-rock, рок, даже пара песен из Диснея — всё было безжалостно отвергнуто, пока наконец не зазвучало вступление: нежный перебор испанской гитары, быстро переходящий в лёгкую поп-мелодию с испанским оттенком. Песня словно приглашала какого-то безымянного слушателя приблизиться к певцу в мир сладких обещаний. 

Имре задумчиво слушал несколько долгих мгновений, затем торжественно кивнул.

— Это подойдёт.

Люка моргнул.

— …Это Джастин Бибер.

— Кто?

— О Боже. — Люка провёл рукой по лицу, беспомощно смеясь. — Ладно. Я согласен. Покажи. Что мне делать?

Имре ничего не ответил. Он просто слушал, как песня переходит в почти мурлыкающий испанский — мелодичный, певучий, с ритмом, который сразу заставлял кровь бежать быстрее. Люка мог разобрать лишь несколько слов из старых уроков испанского — acercando, armando, pulso, — но саму песню знал почти наизусть.

Имре кивнул, словно подтвердил что-то для себя, затем остановил трек, запустил его с начала и положил телефон обратно на журнальный столик.

Затем он снова обхватил рукой талию Люки, притягивая его к себе так быстро и резко, что у Люки внутри всё перевернулось, а дыхание вырвалось из груди, когда Имре закружил его в своих объятиях.

Одна рука сжала ладонь Люки, удерживая её в стороне, словно для вальса, а другая направила его вторую руку себе на плечо, прежде чем снова обхватить талию Люки, прожигая его сквозь одежду. Чёрт. Чёрт. Внутри он был сплошным клубком электрических узлов, и он твердил себе неделями, что не должен хотеть, но это было так чертовски трудно, когда Имре был так близко: его ярко-синие глаза впивались в Люку, а стальная сила держала его крепко, прижимая к этому огромному телу, от которого исходили мощь и жар. У Люки пересохло во рту, когда Имре прорычал — он чувствовал каждое слово, вибрирующее между ними, отдающееся в нём дрожью и пронизывающее его тело огненными искрами. 

— Следуй за мной, — пророкотал Имре и закружил их обоих в танце.

Если Люка и следовал, то только потому, что тело Имре вело. Прижатые друг к другу, они двигались в едином ритме: каждое движение напряжённых мышц толкало и тянуло, струилось, показывая телу Люки, куда идти. Это был танец, в котором смешались румба, сальса и самба: быстрый, кружащий, захватывающий. Имре вёл его по гостиной, и Люка, вцепившись в него, чувствовал, как тело становится легче пёрышка: сила, грация и дикость слились воедино. Голова кружилась от близости, от того, как Имре не сводил с него глаз, держал в плену, и каждое движение было подчинено этим ярко горящим глазам и жару их тел, прижатых друг к другу.

Комната проносилась мимо, когда Имре закружил Люку, почти выбрасывая его на длину вытянутых рук, а затем снова притягивая к себе. Маленький шаг вперёд-назад: бёдра Имре приближались к бёдрам Люки, затем отступали, увлекая за собой его бёдра — плавно, извилисто, заставляя позвоночник скользить, пока в ложбинке вдоль позвоночника не собрался тугой узел ощущений. Колени Люки ослабли, он вцепился в плечи Имре, чтобы удержаться.

— Значит, твои бёдра всё-таки так двигаются, — выдохнул он.

— Когда есть веская причина, — промурлыкал Имре, затем откинул Люку назад, почти до самого пола, вырвав у него тихий звук. Рывок, растяжение — и что-то расплавленное свернулось внутри него, тая всё глубже: из-за этого угла ему пришлось согнуть колено для равновесия, его бедро почти обвилось вокруг Имре, а затем что-то гораздо более твёрдое, чем край молнии, вдавилось в него. На мгновение они замерли так: лицо Имре почти уткнулось в его горло, губы парили над ключицей, борода нежно прижималась к бешено бьющемуся пульсу и царапала кожу.

— Я нахожу эту причину веской, — прошептал Имре, затем поднял их обоих, снова притягивая Люку в свои объятия.

Он крепко прижал его к себе. Люка прижался так же крепко, не оставляя между ними места даже для вдоха, придвигаясь всё ближе. Его живот скрутился в болезненные узлы, тело горело. Он не знал, как они оказались так: лоб ко лбу, нос к носу. И он боялся, что в любой момент Имре прервёт это, разобьёт его снова, как разбивал уже много раз, вместо того чтобы просто держать его и смотреть потемневшими глазами, которые, казалось, наконец видели его по-настоящему.

И когда Имре закружил его в очередном пируэте и снова притянул к себе, грудь Люки сжалась от близости приоткрытых губ Имре, от шершавости его дыхания, заставляющей его мощную грудь вздыматься против груди Люки.

— …Имре.

Он сжал пальцы на затылке Имре, утопая в шёлковой мягкости его волос. Но этот шёпот, это прикосновение, казалось, вернуло Имре к реальности. Он резко вдохнул, взгляд прояснился… но он не отстранился, не остановил извилистое движение их тел.

— Люка, — выдохнул он хрипло. — Люка, я не могу…

Но он прижимался к Люке, и даже когда говорил «я не могу», его пальцы впивались в спину Люки, прожигая кожу сквозь рубашку. Люка цеплялся за него и безмолвно молился, чтобы эта хватка сжималась крепче, чтобы Имре не оттолкнул его.

— Почему нет? — умолял он. — Почему ты не можешь?

Низкий, мучительный стон сорвался с губ Имре.

— Я… пытаюсь вспомнить…

— Позволь мне напомнить тебе, почему ты можешь. — Люка вырвал свою руку из ладони Имре и взял его грубое, чувственно-красивое лицо в обе ладони, прижимаясь к нему. Они всё ещё двигались вместе, но это было почти запоздалой мыслью — болезненный ритм движений, который обещал и умолял о большем. Он прижался к Имре, к его жару, тая в его плоти и отчаянно шепча: — Тебе не нужно говорить «нет», если ты не хочешь этого говорить.

— Андьялка…

Имре замер, но только крепче прижал Люку к себе, обхватив его обеими руками. Тело Имре дрожало, напряжённое до предела — мышцы стали каменными плитами, сотрясаемыми тихим землетрясением дрожи. Потемневшие синие глаза пожирали Люку, в их глубине горело что-то сырое и горячее — то, что могло быть только желанием.

Люка облизал губы, изо всех сил пытаясь не поддаться страху и тоске, разрывающим его сердце на трепещущие клочья.

— Неужели так неправильно хотеть, чтобы ты смотрел на меня как сейчас? — выдохнул он. — Чтобы видел только меня. — Он провёл пальцами по бороде Имре, затем запустил их в его волосы. Он едва мог дышать: сердце перехватывало дыхание, — но всё же выдавил: — Я не хочу умолять, Имре. 

И он рискнул. Решился на самый страшный поступок в своей трезвой жизни, отчаянно желая глотка того сладкого яблочного пива, чтобы набраться смелости, и прижался губами к губам Имре. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы почувствовать в его дыхании горячий сидр, который они пили за ужином; достаточно, чтобы твёрдость и полнота губ Имре запечатлелись на губах Люки в совершенных ласках гладкой, горячей кожи; достаточно, чтобы щетина бороды Имре коснулась его щёк, дразняще тереться о его губы, заставляя кожу гореть и обостряя каждое крошечное ощущение вкуса Имре.

Он отстранился, борясь с собой, пытаясь не сломаться, не заплакать, не… не… он не знал. Но его сердце разрывалось, когда он пытался перестать любить Имре, пытался быть ему другом, а каждый день молчания накапливал внутри эту ужасную полноту, которую он больше не мог сдерживать: ещё немного, и она захлестнула бы его, смела бы всё на своём пути, оставив его беспомощным перед лицом этой огромности. 

— …но я буду, — закончил он.

Он будет умолять. Он будет просить. Он сделает всё, лишь бы Имре увидел его.

Но Имре только закрыл глаза, тихо выругавшись, и сильнее прижался к Люке, пока их носы не соприкоснулись.

— Чёрт возьми, Люка.

— Я знаю… я знаю, что ты можешь быть с кем-то только если можешь любить его. Но разве во мне нет ничего, что ты мог бы полюбить? — умолял Люка. — Хотя бы одна вещь?

Глаза Имре приоткрылись. Он пристально посмотрел на Люку, в его взгляде горело что-то яростное, превращающее кобальтовые камни в ярко-синее пламя.

— Не спрашивай меня об этом, — прорычал он, но вместо того чтобы оттолкнуть Люку, только прижал его крепче, так что тот едва мог дышать под давлением сильных рук, сжимавших его в собственнической хватке. 

— Если ты не скажешь мне, тогда… тогда… — Его губы дрожали. Он едва смог выдавить звук более тихий, чем шёпот. — Тогда… ты поцелуешь меня?