Глава 59
Сегодня он довольно часто видел его улыбку, именно её, а не просто усмешку, а порой звучал и смех. Не пьян ли он? Наблюдать, как Лука смеётся из-за него, Тоджину нравилось.
— Извиняюсь за сегодня.
— А? За что?
— За всё. Неважно, фальшивые у нас отношения или нет. Я понимаю, что вы за день вымотались. Если бы не я, вам вообще не пришлось бы иметь дело с этими персонами. Так что…
Лука ненадолго замолчал, затем продолжил:
— Я прошу прощения за то, что они вели себя как последнее отребье. Люди, которые не считают других равными себе, слишком легко становятся жестокими.
— Ах.
Да, именно это он и понял в тот момент, когда указал на трещины на картине Каналетто.
То, что в последнее время ему вдруг захотелось заявить о себе, хотя раньше одного процесса реставрации хватало. То, что он желал, чтобы «Игра воды» попала на аукцион и имя Пэ Тоджина хоть немного прибавило в весе…вероятно, всё перечисленное тоже из-за таких людей.
«Потому что устал».
Если сделать что-то по-настоящему значимое, может, тогда окружающие начнут относиться к нему с меньшим пренебрежением.
Если стать действительно выдающимся реставратором. Дать понять: Пэ Тоджина не так-то просто заменить. Тогда, возможно, пойдёт на спад количество подобных изматывающих и неприятных моментов.
«Если я сейчас сообщу, что со мной всё в порядке, на какую реакцию Луки рассчитывать?»
Скорее всего, скажет, что тут не о чем говорить «в порядке». Он рассердится за Тоджина вместо него. И от одного лишь этого станет легче, даже если на самом деле ничего не изменится.
«Всё это только домыслы».
Тоджин почему-то верил в такой расклад, и это уже само по себе служило ему некоторым утешением.
— Синьору Орсини не за что извиняться. Как ни крути, на какое-то время мы…по одну сторону.
«По одну сторону».
Лука мысленно повторил фразу, сорвавшуюся с губ Тоджина. Услышанное от него звучало неожиданно глубже, чем ожидалось. Обхватив длинными, гладкими пальцами бокал с вином, мужчина спросил:
— И сегодня вы помогли именно потому, что мы по одну сторону?
— Кто, я? Помог? С чем конкретно?
— Я про недалёкого дядю и Каналетто, который вряд ли предполагал, что с его полотном так обойдутся.
Слова Луки застали Тоджина врасплох, и тот коротко усмехнулся.
— А, вот вы про что. Конечно, я был на вашей стороне. Но, честно, это же просто безобразие.
— Безобразие?
— Меня злит, когда богачи начинают рассуждать о том, что деньги, мол, не так уж важны. Думаю, не меня одного. Любого, кто зарабатывает собственным трудом, от таких слов передёргивает — уж больно мерзко звучит.
— Не то чтобы я их оправдываю, но, унаследовав семейный бизнес, они действительно могут не работать. У них есть наёмные работники. Моя семья всегда так жила.
Договорив, Лука на мгновение сделал паузу и уже тише добавил:
— Деньги они не ненавидят. Просто для них слишком важно поддерживать видимость того, что это не главное.
Слова Луки не казались сложными. Тоджин понимал, о чём речь, но от этого те люди не становились менее отвратительными. К тому же обобщение было бы неверным — существовали и исключения.
«А тот аукционный дом, где он работал раньше, ведь не является семейным бизнесом?»
Компания, в которой Лука Орсини работал раньше, входила в число двух самых известных аукционных домов мира. Фамилия Орсини там не числилась. Более того, сейчас Лука собирался основать собственную компанию, в одиночку.
— Вы ведь не такой, синьор Орсини.
Тоджину просто хотелось это обозначить. Сказать, что Лука — не из тех раздражающих людей. Возможно, он и сам знал, но всё же.
Лука немного задумался над его словами, после чего покачал головой.
— Я тоже не то чтобы свободен от семейного трастового фонда. Есть картины, унаследованные мной. Всё, что полагалось, я принял без отказа, и даже работа директора музея, пусть и временно, всё равно часть семейного дела. Если уж на то пошло, аукционы — единственное исключение.
— Но вы не перекладываете работу на других. Вы относитесь к делу всерьёз. И к деньгам тоже — особенно тем, которые зарабатываете сами.
То, что Лука Орсини временно занял пост директора музея, Тоджин знал лучше других. Интересом к музейной работе решение не объяснялось. Лука согласился на должность лишь затем, чтобы найти документ, который синьора могла где-то спрятать.
Однако, независимо от этого, среди директоров в музеях уровня Кадорсини мало кто лично просматривал каждый реставрационный отчёт. Тем более если их истинная цель лежала совсем в другой плоскости.
Лука вытянул руку и поставил бокал с вином на стол. Его лицо, опирающееся на подлокотник дивана, заметно смягчилось.
— Услышь моя семья, они решили бы, что вы только что тяжело меня оскорбили.
— Вам неприятно?
— Прозвучало скорее как комплимент. Наверное, первый от вас.
Благодаря низкому, плавному тону, эти слова и правда показались Тоджину своеобразной похвалой.
— Вы, синьор Орсини…наверное, пошли в мать?
— Не уверен. По материнской линии всё не намного лучше. Если уж на то пошло, там, возможно, даже хуже. Та среда тоже не отличалась честностью.
— Значит, вы у нас единственный мутант.
Словно он единственное светлое пятно в семье, весь из себя такой хороший. Впрочем, может это и так. Тоджин махнул рукой. Лука, глядя на него, снова рассмеялся и провёл пальцами по чётко очерченному подбородку.
— Коммерческой жилкой отличались бабушка и Мариса. Если на кого и похож, то на них.
— Ах, вы были близки с Марисой Орсини. Вы говорили в прошлый раз, в Доломитах, что часто виделись в детстве.
— После развода родителей мы провели вместе довольно много времени. По необходимости. Не уверен, что допустимо при таком раскладе утверждать, что мы были близки.
Тоджин не отводил глаз от лица Луки, пока тот говорил. Ничего не поделаешь — стоило зайти разговору о Марисе, и он уже не мог не слушать.
Лука поймал его пристальный взгляд и слегка подался головой вперёд.
— Знаете что?
Он понизил голос, как будто собираясь поведать тайну, и медленно начал:
— На самом деле, мы были чертовски близки…настолько, что именно я первым обнаружил Марису мёртвой.
— Что?
Тяжесть сказанных Лукой слов оказалась чрезмерной. На её фоне вопрос, сорвавшийся с губ Тоджина, прозвучал пугающе легко.
— То есть…
Реставратор так и не смог сомкнуть губы. В его взгляде, без остатка пойманном светло-зелёными глазами аукциониста, отразилось неподдельное потрясение. Лука же просто спокойно смотрел на него.
— В той студии, где вы сейчас работаете. Поэтому её и держали закрытой довольно долго.
Плечи Тоджина едва заметно дрогнули. Дом художника, покончившего с собой. Если подумать, в этом не было ничего удивительного, и всё же собственная внезапная растерянность показалась ему нелепой.
Лука, словно ничего особенного не произошло, улыбнулся.
— Её призрака там нет, так что не переживайте. Мариса была не из тех, кто держится за прошлое.
Наверняка подобные слова нелегко произнести. Болезненное воспоминание. Тоджин никогда не терял близких таким образом и не мог понять всего до конца, но всё же…
«Почему о произошедшем так спокойно?»
Ему оставалось лишь смотреть на Луку, в чьём лице не отражалось ни малейшего колебания.
«Что мне сказать?»
У них разговор, его нужно продолжать. Но губы лишь несколько раз раскрывались и снова смыкались. Спустя какое-то время парень всё-таки с трудом выдавил:
— Сколько тогда было лет?
— Марисе?
— Нет. Вам, синьор Орсини.
Лука уставился на него. Тоджин не отвёл взгляд. Спустя долгий миг Орсини, будто речь шла о пустяке, слегка покачал головой.
— Не настолько мало, чтобы волноваться. Если, конечно, вы волновались.
Тоджин поглядел на пустой бокал, который всё это время сжимал в руке, и только после заговорил:
— Я не буду больше спрашивать.
— А казалось, вы готовы слушать что угодно о Марисе.
— У меня тоже есть чувство меры.
— Что ж, даже если есть чувство меры, выслушайте меня. Иногда мне ведь тоже может хотеться что-то сказать.
Тоджин на мгновение лишился дара речи и устремил взор на Луку. Красивое лицо оставалось пугающе бесстрастным — будто он только что сообщил нечто совершенно обыденное.
«Не могу же я выдать ему «не говори», раз он хочет поделиться».
Тихо выдохнув, Тоджин поднялся с места. Неуверенно подойдя к винному ведёрку, он вытащил почти полную бутылку вина. Затем одновременно протянул Луке её и свой бокал.
Тот потянулся к бутылке, чтобы налить Тоджину. Но попытка сорвалась — рука корейца, державшая её, напряглась.
Лука поднял на него взгляд — ожидаемо, с вопросом.
— Синьор Орсини. Если я выпью ещё…ну, хотя бы полбокала, я точно опьянею. Честно, мне кажется, я уже немного навеселе. Поэтому…
— Вы просите налить вам чуть-чуть? Или моя история настолько неприятна, что лучше уж опьянеть?
— Нет. Не в этом дело.
Тоджин нахмурился. Потом долго подбирал слова и снова заговорил лишь после того, как капля воды с бутылки упала на пол.
— Вдруг завтра или когда-нибудь ещё вы подумаете, что не стоило со мной откровенничать. Бывает же, хочешь кому-то что-то поведать, а потом, когда уже поделился, стыдишься, и кажется — зря открылся.
Тоджин поспешно добавил:
— Хотя я понимаю, что вы, синьор Орсини, человек довольно бесстыдный.
Голова Луки чуть наклонилась. Он ждал продолжения, и Тоджин на мгновение прикусил нижнюю губу.
— Поэтому если вдруг вам покажется, что вы можете пожалеть о том, что посвящаете меня в личные семейные вещи, — если хотя бы мелькнёт такое чувство, наливайте щедро. Я выпью. Слушать буду, но если я сильно напьюсь, то потом почти ничего не вспомню. Так что пьяного меня…как бы это сказать…можно использовать как бамбуковую рощу. А вы ведь не знаете, о чём я. В общем…просто используйте меня.
* Речь идёт об анонимных чатах и форумах, которые обычно создаются для университетов, компаний и воинских частей в Южной Корее и предназначены для анонимных признаний. Подобные пространства часто становятся источником информации о насилии, злоупотреблениях властью и дедовщине. Так, сообщество «Бамбуковый лес младших офицеров ВВС», созданное в 2019 году, привело к общественным скандалам, расследованиям и кадровым изменениям.
Вот и всё, что ему удалось вымолвил, прежде чем отпустить бутылку. Лука принял холодное стекло и поднялся.
Мужчина взял бокал. Его гладкие пальцы на мгновение коснулись руки Тоджина и тут же отстранились.
Он прошёл мимо и поставил напиток стол. Глядя на его широкую спину, реставратор удивлённо моргнул.
«Он вообще понял, о чём я?»
Парень переключил внимание на пустые руки, и в этот момент Лука обернулся.
— Я…
Взгляд у него стал тёмным.
— Я бы хотел, чтобы вы запомнили всё, что я говорю.
— А, тогда…
— Мы ведь на одной стороне.
Он улыбался, как обычно, слегка приподняв один уголок рта, но Тоджин понимал — сейчас это не насмешка. Сторона — слово детское, но оно связывало его с Лукой. И ему было радостно слышать его из уст мужчины.
Лука жестом предложил Тоджину сесть. Затем пододвинул ближайшее кресло и опустился в него, закинув длинную ногу на ногу.
Воцарилась мягкая, немного неловкая, но совсем не тягостная тишина.
— Позвольте спросить, чем занимается семья Тоджина?
После разговора о смерти Марисы подобного рода вопрос прозвучал так неожиданно, что Тоджин на секунду решил, будто ослышался.
— А…моя семья? Да все они обычные люди. Папа учитель естествознания в старшей школе, мама открыла небольшой бизнес. Старшая сестра работает в офисе, а брат…чем он сейчас занимается? Вроде в аспирантуре учится. А может, уже и нет.
— Не думал, что вы младший в семье.
— Все так говорят.
Тоджин едва не позволил себе скрытую гордость, но тут же одёрнул себя — хвастаться в такой атмосфере казалось неуместным. Однако Лука с тем же спокойным выражением лица продолжил:
— Никто из них не связан с искусством?
— Я поступил в художественный университет в Корее…потом, правда, изменил направление. Получается, я тот, кто ближе всех к искусству. А что?
— Мне любопытно. Как Тоджин жил? Были ли в его семье люди, занимающиеся искусством? И если да, то тяжело ли им приходилось?
— А Марисе так?
— Думаю, дело не столько в искусстве. Мариса была сложным человеком сама по себе.
Слова, вырвавшиеся как вздох. После них Лука ненадолго замолчал.
— Накануне выставок она становилась ужасно нервной. Впрочем, спокойным характером и без того не отличалась. Думаю, по её картинам видно, так что Тоджин наверняка и сам заметил. Но к последней выставке, помнится, тёте стало лучше. Это совпало с маниакальной фазой.
* Речь идёт о биполярном аффективном расстройстве I типа, характеризующемся чередованием депрессивных и маниакальных фаз. Маниакальная фаза представляет собой состояние «плюса»: подъём энергии, ускоренное мышление, усиленную эмоциональность и нередко повышенную творческую продуктивность. У меня биполярное аффективное расстройство II типа, поэтому описываемые состояния и переходы мне хорошо знакомы. Как писатель новелл (да, я не только перевожу), я тоже продуктивно работаю в периоды гипомании.
Диагноз Марисы — биполярное расстройство. Об этом не знал разве что совсем далекий от неё человек. Да и то, если внимательно всматриваться в её работы, становилось ясно.
Она черпала эмоции из депрессивной фазы и переносила их в маниакальную. Возможно, поэтому амплитуда чувств в её полотнах была такой глубокой. Даже критики, обычно беспощадные к Марисе, это признавали.
— Если депрессия приходилась на период подготовки к показу, она оказывалась совершенно беспомощной. Я с детства находился рядом с ней чаще других. Думаю, вы и сегодня заметили: для семьи Мариса была подобна тайфуну. В конце концов все просто перекладывали её на меня.
— А синьора?
— Бабушка и Мариса часто ссорились. Обе вспыльчивые, а бабушкино чутьё в искусстве плохо сочеталось с материнской любовью. Она являлась самым близким членом семьи, но вела себя скорее как безжалостный критик, а порой — как продюсер или менеджер.
Тоджин вспомнил слова, которые когда-то слышал лично от Клаудио.
— Мне говорили, картины, оставшиеся в студии…те, что я чистил, — это работы Марисы, забракованные синьорой.
— А вам они такими показались?
— Если честно, решение синьоры нельзя назвать ошибочным.
— Точно. Я того же мнения. Неплохие, но не более. Подходящие картины, чтобы иметь их «для галочки» — на уровне «в коллекции есть работа Марисы». Они бы отправились прямиком к какому-нибудь рядовому галерейщику или коллекционеру. Попадались среди них и такие, что даже при публикации не получили бы добрых отзывов.
— Всё же они не настолько плохи.
Тоджин робко встал на защиту работ, прекрасно понимая их предел: уровень этюдов, отсутствие ярко выраженной индивидуальности Марисы и, как следствие, неспособность оставить заметный след в истории искусства.
«Но в любом случае они хороши».
Пусть и звучало как фанатское оправдание.
В ответ на его реакцию губы Луки чуть дрогнули.
— Я говорил вам? Думаю, Марисе вы бы понравились.
— Ну а какой художник не любит своих поклонников?
— Мариса любила только то, что выбирала сама. Благодарность за восхищение и ответная симпатия из чувства долга — совсем не про неё. Впрочем, теперь это всё останется лишь на уровне предположения.
Из-за слишком обыденного тона создавалось ощущение, что Мариса для него — человек из далёкого прошлого.
Тоджин подумал, что, пожалуй, так даже лучше.
— Говорят, в утро персональной выставки они тоже поссорились. Мариса хотела поменять картины, предназначенные для экспозиции: она настаивала на тех, что нравились ей самой, а бабушка — на «правильных». Их вкусы редко совпадали. Ничего необычного, так случалось всегда.
Лука продолжил. Ровно и медленно — так, словно не рассказывал о семейной трагедии, а зачитывал инструкцию к какому-нибудь изделию.
— Когда персональная выставка стартовала, она так и не появилась, и в итоге мне пришлось пойти за Марисой самому. У меня ведь был ключ от её дома. Такое происходило слишком часто — привычная, до тошноты знакомая рутина.
На мгновение лицо Луки исказилось.
И всё.
Это длилось совсем короткий миг, и Тоджин, не будь он так внимателен к малейшим его переменам, мог бы и не заметить.
— А потом я поднялся в студию и увидел…
— А…
— Слухов хватает: говорят, будто всюду валялись холста, что всё случилось из-за «Игры воды»…но на самом деле она лежала там одна. И за всю мою жизнь студия ни разу не выглядела такой чистой.
Словно подводя итог скучному фильму, Лука усмехнулся — на этом его рассказ и закончился.
Он откинулся на спинку кресла. Ни печальным, ни одиноким он не выглядел. Просто уставшим.
— Что ж, если подумать, история и правда вышла не слишком занимательной. Для Тоджина, пожалуй, было бы лучше напиться. Такие вещи и помнить ни к чему.
Лука едва заметно улыбнулся — будто извиняясь. Улыбка, поразительно ему не подходившая. Тоджин, всё это время не отрывавший от него взгляда, с трудом заговорил:
— В этом году…двадцатая годовщина со дня смерти Марисы, верно?
— Вы и это помните?
— Ваши родные ведь сами говорили. И что хотят организовать мероприятие в Кадорсини.
— А, да. Точно.
— Тогда, если прикинуть, выходит, вы увидели ещё несовершеннолетним. А вы говорите, что лет вам было — «не настолько мало, чтобы волноваться».
Произнёс Тоджин так, словно разбирал чужой обман — подчёркивая каждое слово.
Лука лишь слегка склонил голову. С выражением лица, говорящим:
«Ну и что? Что с того?»
— А…лечение…
Тоджин осёкся.
— Вы…к психологу ходили? Ну, к консультанту, или вроде того. Обычно ведь предостерегают, что тем, кто остаётся, бывает даже тяжелее. Я, правда, не очень в этом разбираюсь.
Запинающаяся речь в конечном счёте свидетельствовать о его беспокойстве. На сей раз настолько очевидно, что Луке не пришлось переспрашивать.
Повернув голову и избегая прямого зрительного контакта, он всё же встретился глазами с Тоджином — нахмуренным и сбивчиво мямлящим.
— У вас же…травма.
Неловко добавил Тоджин.
— По идее. Через консультации можно немного…
Он так и не сумел подобрать нужные слова. Хотел утешить — а выходило чёрт-те что.
Лука некоторое время молча наблюдал за растерявшимся Тоджином, потом негромко произнёс:
— Я думал, вы скажете, что Марису жаль больше, чем меня.
— Ну…сейчас передо мной всё-таки вы, синьор Орсини.
— Чувствую себя победителем.
— В чём именно? И главное — зачем вам вообще такая победа?
От неожиданности Тоджин коротко хмыкнул. В странный момент Лука сказал какую-то чепуху — и ему это показалось удивительно для него характерным.
Лука широко раскинул руки.
— Как насчёт того, чтобы вы меня обняли? Если уж я вам кажусь жалким.
— Простите?
— Разве я не выгляжу жалким? Прямо сейчас к психологу мне всё равно не попасть.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty