Глава 57

Имре, как ни странно, не удивился, когда утром первого декабря нигде не смог обнаружить Люку.

С первого снега они привыкли спать допоздна. Ферма погрузилась в спячку, а короткие дни и долгие ночи означали поздние утра, когда они рано или поздно встречались на кухне, и тот, кто просыпался первым, готовил завтрак. Потом они вместе брели по крытым переходам, окружённым стенами из утрамбованного снега, чтобы кормить и поить животных, проверять ульи и ограды, утепление и отопление в амбарах, следить за козами и отмечать первые признаки охоты.

Обычно Имре считал зиму слишком праздным временем. Он всегда был больше привязан к тяжёлой работе, чем к людям, и никогда не знал, чем заполнить долгие часы, когда не нужно было ничего чинить, строить или выращивать. Но теперь в этом вынужденном безделье было своё тихое удовольствие.

Он показывал Люке, как делать свечи из пчелиного воска, а потом накрывал обеденный стол его первыми неуклюжими, кривыми творениями. Показал, сколько всего можно сделать из козьих рогов, как очищать и разливать мёд, как консервировать и хранить яблоки, как правильно выдерживать сыр — все те мелочи, которыми заполнялись долгие зимние часы на ферме. 

Все те мелочи, которые позволяли им притворяться, что всё нормально, сколько бы раз разговор ни замирал на бесконечные секунды: их руки соприкасались, задерживались, потом отстранялись, а взгляды упрямо уходили в сторону. 

«Ещё один месяц», — напоминал себе Имре.

Ещё один месяц, прежде чем он отправит Люку обратно к Марко, и жизнь вернётся в привычное русло. Фермерский дом опустеет, снова станет безжизненным. В Шеффилде всё останется по-прежнему — отсутствие Люки вряд ли что-нибудь изменит.

Люка найдёт свой путь, думал Имре. Он всегда находил свой путь с той упрямой силой, которую прятал за озорными улыбками.

Это Имре будет потерян, когда Люка уедет и, скорее всего, больше никогда не вернётся. Он перейдёт к жизни, в которой не будет места ни Имре, ни ферме. Ферма останется лишь дорогим детским воспоминанием, которое лучше оставить в прошлом. 

Он вздохнул, оглядывая пустую кухню.

Он догадывался, почему Люка сегодня не было, но не мог не думать, что, возможно, ему стоит уже сейчас привыкать к его отсутствию. 

До того, как Люка уйдёт.

Имре достал маленький свёрток из тайника на холодильнике, сунул его во внутренний карман куртки и вышел в снег.

Утро было тусклым, серебристым и холодным. Мороз щипал щёки Имре, солнце то показывалось, то снова скрывалось за облаками, и бледный свет заставлял снег мерцать зимним блеском. Каждый вдох обжигал холодом; выдох повисал в воздухе белым облачком, а на губах и в ноздрях оседали крошечные ледяные кристаллы. За ночь намело такие сугробы, что настоящие холмы стало трудно отличить от снежных. Свежие следы тянулись через поле перед домом, петляя между невысокими холмами, а затем уходили дальше, к широким пастбищам.

Имре пошёл по ним и вскоре увидел, где они заканчивались, — на вершине небольшого холма. Люка сидел на низкой каменной ограде, свесив ноги, и был укутан в тяжёлое чёрное шерстяное пальто с высоким воротником, поднятым до самой челюсти. От холода кожа побледнела, только кончик носа, скулы и уши раскраснелись на ветру. Рука в перчатке лежала на колене; между пальцами тлела сигарета. Тонкая струйка дыма поднималась в неподвижном воздухе.

Люка смотрел на поля и тонкие голые деревья. Глаза у него были полуприкрыты, взгляд рассеян, губы чуть приоткрыты, словно он собирался что-то сказать, но забыл, что именно. Наушники были вставлены в уши, провод уходил в карман. Плечи время от времени вздрагивали от лёгкой дрожи, а в волосах уже застряло несколько снежинок, хотя небо над холмом сейчас было ясным. Имре гадал, сколько времени он здесь просидел, но спрашивать не стал. Просто подошёл к ограде, сунул руки в карманы и встал рядом, молча глядя вместе с ним на землю и небо.

Люка, казалось, не замечал его присутствия. Он не двигался и не смотрел в его сторону, только губы постепенно сжались в горькую линию. Но через долгие минуты молчания облако его дыхания сменилось сигаретным дымом — он сделал долгую затяжку, а затем выпустил ровную горькую струю. Стряхнув с кончика сигареты толстый завиток пепла, он вытащил наушники. Обмотал потёртый, местами погрызенный провод вокруг пальцев, убрал их в карман, а затем щелчком отбросил сигарету в снег.

— Прости, — тихо сказал он. — Решил, что со снегом это не так вредно.

— Всё в порядке, — ответил Имре.

Больше он ничего не сказал. Люка выглядел так, будто мог сбежать, если на него слишком сильно надавить. Поэтому Имре сделал то, что умел лучше всего:

он ждал.

И наконец:

— Я? — спросил Люка, и голос его сорвался. — Не сказал бы, что я в порядке.

— Первое декабря.

— Я стараюсь об этом не думать. — Он снова медленно затянулся, выпустив дым двумя тонкими струйками через ноздри. — Мне двадцать. Это же, блин, какая-то веха, да? Я больше не подросток.

Имре шагнул ближе, пока его локоть не оказался рядом с рукой Люки, но не настолько близко, чтобы нарушить его одиночество.

— Это просто ещё один день, если ты хочешь, чтобы он таким и остался.

— Я не знаю, чего хочу. — Люка уставился на сигарету, затем потушил её о край ограды, раздавив окурок о камень возле бедра. — Наверное, в этом половина моей проблемы.

— Мы могли бы съездить в город. Посмотреть фильм.

— Это звучит как пытка для тебя. — Тихий, хрупкий смех Люки заставил Имре захотеть протянуть руку и взять его ладонь, но он сдержался. Люка запрокинул голову, глядя в небо; горло напряглось, когда он сглотнул. — Давай просто… пусть это будет ещё один день, Имре.

— Если ты этого хочешь.

Имре помедлил, сжав губы. Пальцы сами собой перебирали коричневую бумагу и бечёвку, которыми был обёрнут свёрток в его кармане. Подарок был импульсивной покупкой, и если Люка не хотел ничего делать в свой день рождения, возможно, он не захочет и этого маленького напоминания о нём. Но, с другой стороны, если бы не день рождения, Имре всё равно, скорее всего, купил бы их — просто потому, что старые наушники уже давно пришли в негодность. Поэтому, после нескольких мгновений внутренней борьбы, он вытащил из кармана длинный, узкий свёрток и протянул его Люке.

— Хотя вчера пришла посылка для тебя.

Люка моргнул, глядя на свёрток.

— А…?

— Открой.

Нахмурившись, Люка развязал бечёвку и развернул бумагу. Внутри, в резной деревянной коробочке, лежали новые наушники: мягкие чёрные амбушюры на полированных деревянных корпусах. На сайте, где Имре их заказал, утверждалось, что деревянные корпуса обеспечивают более качественный звук и лучшую акустику. Имре никогда особенно не разбирался в подобных вещах, поэтому просто выбрал самые красивые — из блестящего ореха — и надеялся, что Люке они понравятся.

Люка замер. Глаза его расширились, дыхание перехватило.

— Имре. — Он осторожно вынул наушники из коробочки, повертел их в руках, а затем медленно улыбнулся; глаза его засияли. — Не нужно было.

— Ты почти съел свои старые. Они, кажется, тебе важны.

Улыбка Люки дрогнула, и Имре пожалел, что сказал это. Но она всё ещё теплилась на его губах, пока он легко проводил пальцами по плетёным нейлоновым шнуркам деревянных наушников.

— Наверное… это мой способ отключаться. Если я отключаю всё вокруг, мне не нужно ничего видеть или чувствовать. Остаётся только музыка. — Он тихо фыркнул. — Даже если это одна из причин, почему я такой бесполезный.

Острая нотка в его голосе задела Имре, и он повернулся к нему, теперь глядя прямо, а не искоса.

— Бесполезный…?

— У других людей есть все эти увлекательные хобби. Кто-то мастерит из бумаги, кто-то по выходным сваривает мебель из металлолома, кто-то делает свечи из воска собственных пчёл, а кто-то просто чем-нибудь ужасно увлечён. — Он сжал шнурок в кулаке, челюсть напряглась. — А я ничем особенно не увлекаюсь, кроме чтения и музыки. Я ничего не делаю. Ничего не создаю. Не как другие. Не как ты.

Имре нахмурился. Неужели Люка всё это время сравнивал себя с ним?

— Тебе не нужно быть похожим на меня, андьялка.

— Я… — Люка опустил взгляд на свои руки. — Я всегда хотел. Всегда тобой восхищался. Ты был моим героем. Я до сих пор тобой восхищаюсь.

— Забавно, учитывая, как сильно я восхищаюсь тобой.

Люка издал сдавленный, растерянный звук.

— Что? Почему? Я полный придурок. Чем тут вообще восхищаться?

— Всем.

Имре потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать мысли и подобрать слова. Затем он забрался на ограду рядом с Люкой и сел, наклонившись вперёд и опершись локтями на бёдра.

— Не многие двадцатилетние знают себя так хорошо, как ты, Люка, — продолжил он. — Ты умён. И ты знаешь, чего хочешь, даже если пока не можешь точно это сформулировать. Ты понимаешь, что ищешь что-то, чем сможешь по-настоящему увлечься. Что-то, чему сможешь себя посвятить. Это не значит, что ты обязан найти это прямо сейчас.

Имре переплёл пальцы и посмотрел на свои руки — на шрамы, оставленные жизнью на ферме. Годы работы, в которой он отдавал ей всё себя, пока она не вылепила из него человека, способного удержать Лохере в одиночку. Наверное, его страсть и была написана на коже — в каждом шраме, каждой мозоли, каждой отметине.

— Некоторые люди ищут свой путь всю жизнь и стареют, прежде чем наконец его находят. И нет ничего напрасного в том, чему они учатся по дороге, куда бы их ни привела жизнь. Двадцать лет — не тот возраст, в котором нужно уже во всём разобраться. И время, которое ты тратишь на поиски своего пути, не потрачено впустую. Ты не бесполезен.

Люка тихо наматывал шнурки наушников на пальцы; Имре наблюдал, как он сплетает их, а потом снова распускает. В этот момент он казался таким взрослым — старше, чужим, уже уставшим и согнувшимся под тяжестью выбора, который никак не мог сделать. 

Имре хотелось бы забрать хотя бы часть этого груза себе, но выбор Люки принадлежал только ему.

— Я просто боюсь выбрать что-нибудь, а потом оказаться несчастным, — наконец сказал Люка тихо, почти неслышно, как шорох снега. — И тогда я зря потрачу и это время.

— Зато узнаешь, чего не хочешь. И это уже не будет зря. К тому же никогда не поздно передумать, если ты поймёшь, что ошибся. — Имре усмехнулся. — Когда мне было двадцать, я думал, что хочу сбежать и присоединиться к странствующей цыганской музыкальной труппе. Путешествовать по миру с гитарой.

— Почему не ушёл?

— Потому что сейчас это уже не совсем такой образ жизни. Танцевать на городских площадях за гроши. Большинство профессиональных цыганских музыкальных трупп теперь выступают в концертных залах и на светских мероприятиях. И… если честно, я не настолько хорош. — Он снова рассмеялся и покачал головой.

Его двадцатилетнее «я» было сущим бедствием: часами сидело на сеновале, терзая гитару, пока мать не начинала кричать, чтобы он прекратил. Он ещё и кур беспокоил.

— А потом я понял, что действительно люблю Лохере. Я просто… сопротивлялся мысли идти по стопам отца. Мне нужно было время, чтобы понять, кто я и чего хочу от Лохере сам, а не чего он хотел для неё и чего ожидал от меня.

Люка выдохнул облачко морозного пара, более плотного, чем сигаретный дым.

— В этом всё и дело, да?

— Мм?

— Папа хочет, чтобы я был как он. Инженером. Меня это вообще не интересует, но я постоянно отталкиваю мысли о том, чего хочу сам, потому что это не то, чего он от меня ждёт. И я устал расплачиваться за это каждый раз, когда пытаюсь свернуть с дороги, которую он для меня выбрал. Его путь прямой. Мой… я даже не знаю. Он какой-то кривой, всё время уходит в сторону. Но я не могу идти в сторону и не хочу идти прямо, поэтому в итоге оказываюсь вообще нигде.

— А куда ведёт твой путь, если не в инженерию?

— Чёрт его знает. — Люка фыркнул.

Имре слегка улыбнулся.

— Хорошо. Тогда чего ты хочешь?

— Тоже понятия не имею, чёрт возьми. 

Люка осторожно убрал наушники в футляр и положил его на бедро, затем опёрся руками о каменную ограду и откинулся назад, запрокинув голову к ясному, безоблачному небу. Он выглядел так, будто в любую секунду мог улыбнуться или заплакать, и Имре снова увидел в нём то хрупкое, сияющее существо, которое знал столько лет, — наполненное миллионом прекрасных чувств, которые он никогда не умел удерживать внутри.

— Чувство, которое я испытывал, когда ты учил меня ездить верхом, — тихо сказал Люка. — Когда учил ухаживать за Джией и Мертой. Это… это страсть?

— Только ты можешь знать наверняка. Тебе это нравилось?

— Меня это завораживало. — Губы Люки задумчиво дрогнули. — Я чувствовал… будто мог бы заниматься этим вечно. Особенно заботиться о козах. Знать, что от меня зависит, поправятся они или нет. Что моя работа помогает им снова стать здоровыми. Будто это было что-то, что мог сделать только я.

— Похоже на страсть.

— Хм. — Люка тяжело вздохнул, затем посмотрел на Имре. — Тогда Мира?

— Я дам тебе её номер, если хочешь.

— Думаю, да.

Некоторое время они просто сидели рядом, молча глядя в небо. И Имре вдруг поймал себя на том, что сомневается уже не в Люке, а в себе. Люка, возможно, нашёл свой путь, но Имре впервые за много лет задумался, достаточно ли ему теперь Лохере. Сможет ли ферма и дальше быть для него всем, когда в январе дом снова опустеет, а работа, как он теперь подозревал, уже не сможет заполнить эту тихую пустоту.

— Имре? — тихо позвал Люка.

Имре вынырнул из мыслей и посмотрел на него искоса.

— Мм?

— Спасибо за наушники. — Люка коснулся его локтя своим, слегка толкнув. — И за то, что ты мой друг.

— Всегда, андьялка.

— Всегда? — повторил Люка, и его голос сорвался на странной ноте.

Именно эта странная нота заставила Имре подвинуться ближе, пока они не соприкоснулись плечами, отдавая друг другу тепло.

— Даже когда ты уедешь, — сказал он тихо. — Даже если однажды перестанешь оглядываться.