Глава 53

— Дневник домоседа-придурка, день двенадцатый, — бормотал Люка в телефон, оттирая зубной щёткой грязь вокруг конфорок на плите. — Огромный балбес, с которым я живу, становится слишком избалованным. Он не вытирает ноги о коврик как следует. Оставляет грязное бельё на вешалке в ванной, будто я должен за ним убирать. Сегодня утром этот придурок ещё имел наглость спросить, не знаю ли я, где его синие носки в ромбик. Он что, считает меня своей чёртовой домохозяйкой? 

— Ой, да не прибедняйся, — хмыкнул Ксав из телефона. — Ты же заботливый муженёк. Осталось только скрепить брак, а? 

Люка фыркнул, прижав телефон плечом к уху, и повернулся, чтобы сполоснуть щётку в раковине, стирая пальцем чёрный налёт. Эта плита выглядела так, будто её по-настоящему не чистили много лет. Впрочем, большая часть дома Имре была такой: чистая на поверхности, но без тех мелких штрихов, вроде протирания верхних краёв плинтусов или вытирания пыли с верхней стороны лопастей вентилятора в гостиной. Имре поддерживал порядок, но никогда не добивался той чистоты, которая появляется, когда запираешь в доме девятнадцатилетнего парня и говоришь ему, что он не может делать ничего тяжелее готовки и уборки.

И к тому времени, как Люка закончит, он сможет видеть своё отражение в чугунных крышках конфорок.

— Здесь ничего не скрепляется, — вздохнул он. — Даже не засовывай эту мысль в мою голову.

— Оу, всё ещё никакого успеха?

— Я не могу преуспеть в том, к чему даже не стремлюсь. 

Ксав сухо рассмеялся.

— Так легко сдаёшься?

— Я просто… — Люка сморщил нос, проверил щётку и принялся за следующую конфорку, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы перехватить её поудобнее, когда ручка нажала на одно из всё ещё болезненных мест на почти заживших пальцах. — Я не собираюсь снова совать руку в огонь, понимаешь? Когда мы просто друзья, всё лучше. Мы разговариваем. Поддерживаем друг друга, а не ведём себя неловко и странно. Мы честны и вообще стараемся хорошо относиться друг к другу. 

Или, по крайней мере, Люка говорил себе это последние две недели. Имре… Имре всегда был Имре. Добр к нему. Нежен. Он говорил, когда Люке хотелось говорить, и молчал, когда Люке хотелось тишины. В основном Люка сам решал, какими будут их отношения, и потому прямо тогда, сидя на том диване напротив Имре, который смотрел на него так, будто Люка только что осквернил святыню, решил, что лучше держаться за хорошее, чем продолжать тянуться к невозможному. Ведь желание невозможного могло разрушить то, что делало их дружбу такой прочной. 

И это сработало, по большей части. Он дразнил Имре, и Имре дразнил его в ответ. Они вместе смеялись над проделками собак, и Имре шутливо ругал его за то, что он подкармливал Сети и Вилу кусочками того, что Люка готовил на ужин. И каждый вечер после ужина они стояли рядом у раковины: Имре мыл, Люка вытирал, их руки соприкасались, пока Имре тихо рассказывал ему, как дела у животных и что нужно сделать дальше, будто Люка был частью фермы и должен был знать каждый план, каждую следующую задачу, всё, что нужно Лохере.

Ему нравилось это. Нравилось чувствовать себя неотъемлемой частью Лохере, и он не хотел терять это за то короткое время, которое у него оставалось.

Поэтому только по ночам, лёжа один в кровати, он касался губ и вспоминал тот момент горячего давления, то, как Имре притянул его к себе, украл его дыхание и поджёг весь его мир.

— Так что… — задумчиво протянул Ксав. — Это, блин, звучит как то, что ты хотел бы иметь в отношениях, а? Такие вещи хороши и между парнями, да?

— Это всё может быть в дружбе, без всякого секса или любви, или чего-то такого.

— Ого, какой взрослый. Малыш вырос, пока я не видел.

— Ничего подобного. — Люка опёрся бедром о стойку, выдохнул и вытер лоб тыльной стороной запястья; несколько прядей выбились из-под платка, которым он перевязал волосы, и раздражающе щекотали кожу, покрытую выступившим от жары потом. — Слушай, я просто… пытаюсь быть благоразумным. Люди постоянно влюбляются в тех, кто не отвечает им взаимностью. Нужно быть полным мудаком, чтобы разрушить хорошую дружбу из-за чего-то подобного. — Он пожал плечами, рассеянно постукивая щёткой по локтю. — Так что я пытаюсь не быть мудаком. Даже если иногда это больно.

— Любовь ранит, — пропел Ксав, весело и совершенно фальшиво, срываясь на каждой ноте. — Любовь шрамирует, ранит и метит…

Люка поморщился.

— Как и твой голос.

— Ну ты и мистер Хохотун сегодня. Нахальный засранец. — Ксав фыркнул. — Кстати о ранах и шрамах, как там твоё заживление?

— Лучше. Почти зажило, осталось всего пара болезненных мест. Но Имре не отпускает меня ни на день раньше.

— Кто-то же должен обуздать твоё саморазрушительное безумие, а?

Люка повернулся обратно к плите.

— Я не саморазрушительн…

Он замер, заметив движение за кухонным окном, затем наклонился вперёд, приподнявшись на цыпочки, чтобы выглянуть из-за занавески. Маленькие пушистые хлопья падали с тяжёлого, затянутого облаками неба, кружились на ветру, прежде чем снова устремиться вниз, оставляя белые пятна на земле скотного двора, на траве полей за ним, на крыше амбара. Люка затаил дыхание и расплылся в улыбке.

— Идёт снег!

— Не может быть. Нечестно. У нас тут голо и пусто.

— Нет, это… ах, я не думал, что первый снег будет так скоро! — Хотя чувствовал его приближение последние несколько дней. Потемневшее небо, особый запах в воздухе, морозный, с металлическим привкусом. Люка подпрыгивал на цыпочках, затем бросил щётку и направился к двери, чтобы сунуть ноги в ботинки. — Потом поговорим.

— Выбежишь делать снежных ангелов? — спросил Ксав.

— Может быть. Может быть! — Люка рассмеялся, натягивая ботинки на лодыжки и затягивая шнурки ровно настолько, чтобы они держались. — Мне нужно идти. Животные на улице, Имре может понадобиться помощь, и я, я… мне просто нужно идти!

Ксав снисходительно рассмеялся.

— Пока, засранец.

— Пока! — сказал Люка, сунул телефон в карман и выскочил на улицу.

Маленькие снежинки сразу же облепили его, усеяли всё тело ледяными поцелуями, и он рассмеялся, остановившись за дверью и подставив лицо небу. Холодный ветер пробирался сквозь футболку и джинсы, покрывая всё тело мурашками, но он лишь довольно вздохнул, закрыл глаза и позволил этим нежным, хрупким поцелуям ложиться на его щёки и таять на коже. Он всегда любил первый снег. В Шеффилде тоже случались метели, но это было совсем не то: там снег ложился на коробки зданий, машины, улицы и крошечный, бесполезный клочок двора возле дома, а здания загоняли ветер в узкие коридоры, и снег падал комьями и полосами. Люка скучал по такому снегу: бесконечно кружащемуся над бескрайними полями, тихому и мирному, приносящему с собой тишину, которая опускалась снежинка за снежинкой и укрывала весь мир белым одеялом.

Он открыл глаза, слизывая растаявшие снежинки с губ и выдыхая морозный пар. Вопрос о том, где Имре, решился мгновенно: на вершине ближайшего холма виднелась его фигура. Имре стоял в застёгнутой до самого верха кожаной куртке на шерстяной подкладке, расставив ноги на ширину плеч и засунув руки в карманы, и смотрел на раскинувшиеся внизу долины. Люка обхватил себя руками, растирая замёрзшие ладони ещё более холодными пальцами, и побежал через двор, перемахнул через ограду и взобрался на холм.

Он остановился рядом с Имре и посмотрел на поля. С этой высоты он видел коз на дальнем пастбище: они гарцевали, брыкались и фыркали на падающие снежинки, словно те были либо оскорбительными незваным гостями, либо самыми восхитительными игрушками, какие они когда-либо видели.

— Идёт снег, — прошептал он и тут же почувствовал себя полным идиотом, сообщив очевидное.

Губы Имре дрогнули.

— Вижу. — Его плечи были покрыты снегом поверх тёмной кожи куртки; снежинки смешивались с серебристыми, белыми и глубокими серо-стальными волосами и бородой, делая их ещё светлее, а синие бусины в косичках выделялись на этом фоне особенно ярко. Он повернул голову к Люке. — Ты без куртки.

— Мне не холодно. — Он рассмеялся, протянув руку, чтобы поймать снежинки на ладонь. Они не держались: таяли при соприкосновении с кожей, пока в его ладони не осталась лишь горстка снежной росы. — Так красиво. Я хотел посмотреть. Деревенский снег не такой, как городской.

Имре склонил голову с насмешливым звуком.

— Он прекрасен.

— Ты собираешься загонять коз?

— Если снег не прекратится в ближайший час, да. И я думаю, что не прекратится. — Имре прищурился, глядя в небо. — Похоже, на следующую неделю будет довольно сильный снегопад. Облака достаточно плотные, чтобы обрушить много снега, и мне не нравится, как они выглядят. Нам нужно утеплить амбары и быть готовыми к тому, что нас заметёт в ближайшие несколько дней.

Люка застонал, поникнув.

— …Только не говори, что нас закроет в доме. Я впервые за недели вдохнул свежий воздух.

— Не полностью. Мы установим крытые переходы к амбарам. Это должно занять день или два, но лучше сделать всё до того, как они действительно понадобятся. Животным всё равно будет нужна наша забота, даже в метель. Ещё нам стоит запастись дровами и керосином, выставить дополнительный корм и воду на случай, если нас всё-таки заметёт, и проверить резервный генератор, если в амбарах отключится отопление. — Нетрудно было понять, что Имре говорит скорее сам с собой, чем с Люкой, вслух перебирая одно дело за другим. Но затем он сосредоточился и взглянул на Люку с рассеянной улыбкой. — Тебе не нужно об этом беспокоиться. Я позабочусь о животных, пока не пройдёт самое худшее. Если ветер будет слишком сильным, а сугробы слишком высокими, тебе будет небезопасно выходить.

Люка закусил губу.

— Мне не нравится, когда ты выходишь туда один, Имре.

— Я делаю это годами.

— Но сейчас тебе не нужно делать это одному.

Имре слегка покачал головой.

— Твои руки, андьялка.

— Они в порядке.

Люка позволил себе последовать импульсу — даже если сердце билось странно, предупреждая не делать этого, потому что его импульсы были ужасными, полными желания и нужды. Но если они друзья, это не должно иметь значения. Всё должно быть в порядке, и он не собирался отказывать себе в близости с Имре только потому, что она причиняла ему боль, — особенно если единственным человеком, которому эта близость причиняла боль, был он сам.

Поэтому он вложил свою руку в руку Имре, прижимая замёрзшие пальцы друг к другу и позволяя им согревать друг друга, ладонь к ладони.

— Видишь? — тихо сказал он, стараясь не думать о боли от этого грубого, такого родного прикосновения. 

У Имре были свои особенности, и одна из них — особая неподвижность, когда что-то удивляло его или приковывало его внимание. Сейчас эта неподвижность вернулась: он смотрел на их сцепленные руки. Затем перехватил ладонь Люки поудобнее и провёл большим пальцем по его коже, вызывая острый трепет, от которого у Люки ослабли колени и всё сжалось внутри живота. Палец скользнул по розовой новой коже, затем по чуть более грубым участкам свежих мозолей. 

— Вижу, — тихо сказал Имре и не отпустил руку Люки. — Тогда завтра.

Люка проглотил ком в горле и отвёл взгляд к полям, где ветер усиливался, а снег падал всё гуще, опускаясь кружевной занавесью из холода и инея. 

— А сегодня?

Хватка Имре снова изменилась. Его пальцы раздвинулись, переплелись с пальцами Люки и крепко сжали их.

— Сегодня, — сказал он, и его хрипловатый голос зазвучал так, будто говорил на языке тоски Люки, — мы просто будем смотреть на снег.