Глава 5/2

Бабушка Эмерсон принесла обещанный ананасовый перевёрнутый пирог и раздала его на посту медсестёр и в приёмном покое, прежде чем Ник покинул больницу. Каждый получил по куску. В доме Беккертов пирог всегда подавали тёплым, и этот был ещё тёплым, когда она его принесла. Аромат жёлтого бисквита, коричневого сахара и запечённого ананаса привлёк всех вокруг, так что Нику достались всего два куска, которые бабушка отрезала специально для него. Он старался не хмуриться из-за того, что лишился значительной части своего любимого лакомства.

Однако тем вечером, когда он убрал телефон после переписки с Джаредом, бабушка достала из духовки второй пирог. Этот, объяснила она, был целиком для него. И она будет разогревать его всякий раз, когда ему захочется.

Весь день его так баловали, словно без всякого объявления наступил какой-то праздник, а Ник оказался его главным виновником. Мать включила стереосистему и чередовала Арету Франклин и Этту Джеймс — любимых исполнительниц бабушки Эмерсон и её самой. Пока по дому занимались стиркой, готовили и наводили порядок, все подпевали музыке и пританцовывали, а Ник сидел в гостиной и просматривал файлы, которые прислал Эрин. Когда в девять пришёл сам Эрин, чтобы рассказать ему, что произошло за день, и объяснить, чего ждать после возвращения на работу, они вышли поговорить. Но мать Ника бросила ему вслед взгляд, который недвусмысленно говорил: «Не вздумай засиживаться допоздна».

Эрин улыбнулся, когда они сели за стол:

— Похоже, о тебе здесь хорошо заботятся.

Ник потёр затылок:

— Ага. — Он кивнул на бумаги, которые принёс Эрин. — Что ты принес?

Эрин перебрал стопку:

— Я прислал тебе сводку по всем обычным деловым вопросам. Мне нужна твоя помощь с более сложными ситуациями, с тем, что нужно вынести на совет директоров, и с некоторыми вопросами, на которые нужно реагировать прямо сейчас, потому что ждать нельзя. — Он передал Нику сшитый меморандум. — Я встречался со страховыми оценщиками, но они хотят побеседовать с тобой и Джаредом. Ребекка хочет, чтобы на этих встречах присутствовал юрист больницы, и сама собирается прийти как член совета директоров и как личный адвокат Джареда. Говорит, что может представлять и тебя, если у тебя нет своего адвоката.

— Мой адвокат работает в её фирме, так что всё в порядке. Пусть представляет меня.

— Есть ещё консалтинговая фирма, которую вы хотели пригласить. Разумеется, для этого понадобится одобрение совета, но я подобрал несколько вариантов, которые хочу тебе показать. Я хочу созвать заседание совета как можно скорее, но сначала нужно всё подготовить. — Он постучал карандашом по блокноту. — Впрочем, думаю, ты прав. Они нам ничего не скажут, кроме того, что нам нужно строить новый корпус. По-видимому, это предлагали годами, но прежнее правление отказывалось из-за бюджета. — Эрин поджал губы. — Довольно иронично, учитывая, сколько денег они растащили. Хотя я уверен, что мой отец поможет с этим проектом, большая часть его состояния ушла на кардиологическое отделение и стипендиальный фонд имени твоего отца. Возможно, у него найдутся нужные связи, но я предпочёл бы ими не пользоваться. И хотя мы с ним наконец-то поддерживаем более-менее цивилизованные отношения, я не готов работать с ним на постоянной основе. Да и, думаю, никто в Коппер-Пойнт не готов.

— Согласен. — Ник потёр лицо, задумавшись. — Если у нас будут такие проблемы, как падающие лифты, нам придётся действовать независимо от того, готовы мы к этому или нет. Я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под нашего контроля.

— Вот именно. Один только ремонт лифта обойдётся невероятно дорого и займёт кучу времени. Даже если новое здание окажется всего на двадцать тысяч долларов дороже, найдутся люди, которые ничего не понимают в строительстве, но будут твердить, что мы обязаны экономить и ремонтировать то, что уже есть. В любом случае нам придётся несладко. — Его взгляд упал на тарелку рядом с Ником. — Кстати, о еде. Это что, остатки ананасового перевёрнутого пирога твоей бабушки? Я слышал, что один такой пирог прошёл через всю больницу. Не могу поверить, что мне не досталось.

Ник оживился:

— О, да, он самый. Она испекла ещё один, и он пока тёплый. А если остыл, она его разогреет. Давай принесу тебе кусок.

— Не откажусь.

Эрин сидел за столом, похожий на ребёнка, который ждёт сладкого: ёрзал на стуле и притопывал ногой, пока бабушка Ника не принесла две тарелки.

— Бабушка Эмерсон, у вас на кухне всегда так потрясающе пахнет.

Она помахала ему кухонным полотенцем, но улыбнулась:

— Хочешь кофе к пирогу?

— О, нет. Воды хватит. Мне сегодня ночью ещё нужно уснуть.

— Я больше переживаю, что ты не выспишься и не сможешь нормально доехать домой. — Она поставила кусок пирога перед Эрином, а второй — перед Ником.

Ник поднял руки:

— Бабушка, я так наелся, что сейчас лопну.

— Не съешь пирог — уберу его, когда Эрин уйдёт.

Вздохнув, Ник придвинул тарелку к себе, когда бабушка вышла.

— Мне теперь неделю придётся торчать в спортзале, чтобы отработать хотя бы сегодняшний день.

Эрин пропустил его слова мимо ушей. Закрыв глаза, он откусил кусок и, прожевывая, простонал:

— Боже мой. — Он говорил с набитым ртом. — Это потрясающе. Лучший пирог, который я когда-либо пробовал. Такой сочный. А тёплым он вообще потрясающий.

Сдавшись, Ник отломил кусочек верхушки, щедро покрытой ананасом, коричневым сахаром и вишней. Он не стонал от удовольствия, как Эрин, но вынужден был признать: пирог действительно был идеален. Вся выпечка бабушки Эмерсон была великолепна, но этот пирог, по мнению Ника, был её главным шедевром.

Он отрезал ещё кусочек, на этот раз от простой части пирога: мягкой, влажной, упругой под ножом.

— Когда я был маленьким и бабушка приносила этот пирог на церковные праздники, я стоял рядом с ним, как зазывала, и расхваливал его каждому, кто проходил мимо.

— Я бы с целым подносом ушёл. — Эрин доел свой кусок, собрал вилкой оставшиеся крошки и слизал их с вилки. — Пожалуй, мне пора. Оуэну пришлось уйти к роженице, а Джек и Саймон остались с Джаредом. Никто из нас не хочет оставлять его одного сегодня ночью, но и задерживать их допоздна мне не хочется. Мне самому завтра рано вставать, так что нужно поспать.

Ник вспомнил, о чём они с Джаредом переписывались раньше:

— Я рад, что он останется у вас.

— Да, но он скоро начнёт требовать, чтобы его отвезли домой, а если мы попробуем с ним нянчиться, он этого не потерпит.

Бабушка Эмерсон снова заглянула в столовую и с понимающей улыбкой посмотрела на пустую тарелку Ника:

— Я ложусь спать. Вы, мальчики, уберите грязную посуду в посудомойку, а ты, Ник, потом её включи.

— Слушаюсь, мэм, — крикнул Ник.

— Спасибо, — отозвался Эрин.

Ник проводил Эрина до двери, но, когда они остановились в прихожей, Эрин оглядел пустой дом, а потом наклонился к Нику.

— Я знаю, что вы предпочитаете держать личное при себе, и не собираюсь вмешиваться. Но если между тобой и Джаредом действительно происходит то, что я думаю, знай: я полностью на вашей стороне и поддержу вас чем смогу.

Ник уставился на него с открытым ртом:

— Как…

Эрин посмотрел на него с лёгкой улыбкой:

— Ник. Я знаю тебя всю жизнь. И мы с тобой вместе напивались ещё в колледже.

Ник застыл:

— И что происходило, когда мы напивались в колледже?

— Ты каждый раз говорил о Джареде Кумпеле.

Ник попятился и упёрся спиной в стену.

Эрин поднял руку:

— Ты только и говорил, что он тебя разочаровывает и что тебе хочется высказать ему всё, что ты о нём думаешь. Но после пары рюмок ты, как ни странно, начинал говорить о том, как скучаешь по вашей дружбе. Я всегда задавался вопросом, не скрывается ли за этим что-то ещё. А потом увидел вас вместе на ракетболе и окончательно убедился.

Ник должен был всё отрицать, сказать Эрину, что тот всё неправильно понял. Но он был настолько ошеломлён, что не находил слов.

Хуже того, Эрин продолжил:

— А потом я увидел, как ты смотрел на него, когда вы вышли из лифта. — Ник напрягся, и Эрин поспешно добавил: — Уверен, больше никто этого не заметил. Ну, разве что Оуэн. Мы как-то обсуждали это, поскольку Джаред его друг. Но если я всё неправильно понял, извини.

Он мог всё отрицать, но оказался не в состоянии это сделать. Он отвёл Эрина подальше, в тень, и понизил голос:

— Я не… — По коже выступил холодный пот. Он никогда не произносил этих слов вслух. Они застревали в горле. — Я никому не говорил.

Я едва признался самому себе.

— Я знаю. — Эрин тоже заговорил тише. — Именно поэтому я говорю с тобой об этом сейчас. Я на вашей стороне. Скажи, чем я могу помочь.

Что он должен был ответить?

Ему хотелось сказать, что Эрин может помочь, просто не вмешиваясь и оставив его в покое. Но Ник понимал, что не может этого сделать. Не должен.

А сказать что-нибудь другое означало бы, что его сейчас вывернет наизнанку пирогом и ужином.

Эрин наклонил голову и положил руку на дверь:

— Извини, что заставил тебя нервничать. Забудь, что я сказал. Но моё предложение остаётся в силе. И, кстати, я уверен, что Оуэн, Джек и Саймон тоже тебя поддержат.

Эрин уже начал уходить, когда у Ника сами собой вырвались слова:

— Спасибо.

Он и сам не знал, за что именно благодарит: за то, что Эрин заглянул к нему, за принесённые документы, за готовность его прикрыть — или за то, что фактически сказал: я знаю, что ты гей, и меня это не волнует. Наверное, за всё сразу.

Эрин улыбнулся:

— Всегда пожалуйста. Увидимся завтра.

У Ника всё ещё кружилась голова, плечо слегка ныло, и он поплёлся в столовую убрать тарелки. Но тарелок там уже не было. Из кухни доносился шум: кто-то загружал посуду в посудомоечную машину.

У Ника неприятно сжался желудок, и он пошёл на звук. Боже, кто там? Кто-нибудь их слышал? Мама? Бабушка Эмерсон?

Нет. Это была Эммануэлла.

Увидев его в дверях, застывшего и явно встревоженного, она упёрла руку в бок и приподняла бровь:

— Ты чего так на меня смотришь? — Она указала на высокий табурет у кухонной стойки. — Садись. Ты сейчас свалишься, а я не хочу потом выслушивать от мамы, почему за тобой не уследила.

Ник добрёл до табурета и сел, словно в каком-то зыбком тумане. Слышала ли она их? Она всё это время была на кухне? Они говорили слишком громко? Нужно что-то сказать? Или сделать вид, будто ничего не произошло?

В больнице ему уже казалось, что она что-то подозревает, но…

Боже. Он понятия не имел, как теперь с ней себя вести.

Эммануэлла продолжала загружать посудомоечную машину и включила её, словно ничего не произошло. Закончив, она вытерла руки и повернулась к нему:

— Пойдём. Я отведу тебя в комнату. Все остальные уже легли, а я слышала, что завтра ты собираешься на работу.

Обычно Ник настаивал бы, что вполне способен сам дойти до своей комнаты, но сейчас не был в этом уверен. Он позволил Эммануэлле проводить его наверх, по лестнице и коридору, и не стал возражать, когда она вошла следом, закрыла дверь, проводила его к кровати и села рядом.

— Ладно. Теперь, когда мы здесь и ты знаешь, что нас никто не услышит, расскажи, что тебя так напугало. Эрин что-то сказал? Он догадался о чём-то, о чём ты не хотел ему рассказывать? Это связано с Джаредом?

На секунду Ник перестал дышать:

— К-как…?

Эммануэлла склонила голову и посмотрела на него поверх очков. Ничего больше не говоря, она просто ждала.

Его разрывало между двумя желаниями: одна часть его отчаянно хотела наконец рассказать ей то, чем он мечтал поделиться уже много лет, а другая была парализована страхом разоблачения. Как обычно, страх пересилил. Сейчас было не время говорить с ней о Джареде. Лучше уклониться от ответа и найти подходящий момент позже.

Проблема была в том, что он понятия не имел, как это сделать, когда она выглядела такой, чёрт возьми, решительной.

«Я генеральный директор больницы. Я расправился с целой шайкой продажных членов совета. Неужели я не выдержу допроса собственной младшей сестры?»

Но стоило Нику открыть рот, как вместо этого вырвалось:

— Что ты имеешь в виду, говоря, что это связано с Джаредом? Почему ты так решила?

— Ну, я готова поспорить на следующую зарплату, что ты был в него влюблён ещё со школы. А теперь вы застряли вместе в лифте, едва не погибли, а потом вышли оттуда и смотрели друг на друга, как Джек и Роуз в машине в трюме «Титаника». — Когда Ник почувствовал, как кровь отливает от лица, а заодно, кажется, и от всей верхней половины тела, сестра вскинула руки. — Вот! Именно об этом я и говорю. Я двадцать лет ждала, когда ты наконец признаешься мне, что ты гей. Ты правда думаешь, что это такая уж большая тайна, если ты ни с кем не встречаешься? Я просто решила, что рано или поздно ты познакомишь меня со своим парнем.

Ник мог только смотреть на неё, погружаясь в самый страшный из своих кошмаров. Неважно, что она отреагировала хорошо. Та часть его, которая всегда боялась разоблачения, уже впала в панику и лихорадочно перебирала все возможные последствия, пытаясь понять, как одно за другим они могут разрушить весь его мир.

Эммануэлла, ничего не замечая, продолжила:

— Я прямо тебе говорю, брат: я за тебя. Почему бы тебе просто не признаться и не рассказать мне обо всём? Может, тогда тебе наконец не придётся держать это в себе?

Ник всерьёз боялся, что его сейчас вырвет.

— Мама знает? Бабушка?

— Ты спрашиваешь, знают ли они о твоих чувствах к Джареду? Или о том, что ты гей?

Ник почувствовал, как всё тело обмякло, а желудок скрутило ещё сильнее. Он съёжился, опустив плечи.

Она положила ладонь ему на спину и стала медленно поглаживать её лёгкими круговыми движениями.

— Ник, милый. Я не хочу превращать это в разговор обо мне, но, если честно, мне больно видеть, как ты на это реагируешь. Ты не рад, что я рада за тебя?

Из Ника вырвался сухой, безрадостный смешок:

— Я не собирался тебе рассказывать. Никогда.

Она резко хлопнула его по плечу:

— Серьёзно? Я только что сказала тебе…

— Я вообще не собирался никому из семьи говорить. Вы — последние люди на свете, которым я мог бы такое рассказать.

— Но почему?

Грудь сдавило так сильно, что Ник едва мог вдохнуть. Перед глазами поплыло от слёз, которые он изо всех сил старался сдержать, и он сжал кулаки на коленях.

— Потому что я смог бы пережить, если бы меня отверг кто угодно на свете. Но не вы. 

Она притянула его к себе и положила его голову себе на плечо:

— Я бы никогда тебя не отвергла. Ни за что. И уж точно не за то, что ты наконец рассказал мне, кто ты на самом деле.

Маленький узел напряжения в груди Ника ослаб, и какое-то время они просто молча сидели. Её слова всё ещё звучали у него в голове, а слёзы одна за другой падали на её рубашку.

Наконец она снова погладила его по спине:

— Что касается мамы и бабушки, я не знаю. Думаю, они что-то подозревают. В конце концов, все задаются вопросом, почему ты ни с кем не встречаешься. Хотя раньше я думала, что мы просто не знакомимся с теми, с кем ты встречаешься. Но я так и не могла понять, где ты вообще успеваешь с кем-то познакомиться. Ты постоянно занят, нигде не ночуешь и не задерживаешься допоздна. Если у тебя есть работа, которую нужно доделать дома, ты приносишь её с собой.

— Я ни с кем не встречаюсь. Никогда не встречался.

Она отстранилась и уставилась на него с изумлением:

— Да ладно. Ты же с кем-то встречался.

Он покачал головой:

— В начале двадцатых я пытался встречаться с несколькими женщинами, но не мог лечь с ними в постель. Я пытался убедить себя, что я натурал, но прекрасно понимал, что обманываю их, и не мог довести дело до конца. После этого я с головой ушёл в работу. В каком-то смысле это сработало.

— То есть ты вообще ни с кем не встречался?

Он пожал плечами:

— Иногда у меня были случайные связи, но я старался этого избегать. С тех пор как вернулся в Коппер-Пойнт, было всего дважды — и оба раза, когда был за городом.

— Малыш. Это ненормально. — Она помолчала. — Если только… тебя вообще не интересует секс? Потому что тогда это совсем другая история.

— О, ещё как интересует. Просто я долгое время отказывал себе в этом. Но больше так не хочу. — Он провёл здоровой рукой по волосам. — Я хочу быть с Джаредом. Но боюсь, что ему будет мало отношений с мужчиной, который не готов открыто признать их. И боюсь, что люди всё узнают.

Она встала с кровати и жестом позвала его за собой:

— Пойдём. Дай мне привести в порядок твои волосы. С твоим плечом ты сам не справишься так, как тебе хочется. Сделаем тебе красивые волны к завтрашнему дню. Сможешь соблазнять своего врача или разбираться со страховыми оценщиками — что тебе больше по душе.

Он не собирался с ней спорить. Волосы у него были сухими и непослушными, борода растрепалась. Она была права: с таким плечом самому ему будет трудно привести себя в порядок. Если она хотела побыть его парикмахером, он был только за.

Он сидел перед ней, пока она наносила масло на волосы и расчёсывала их, укладывая завиток за завитком. Было приятно, почти гипнотически приятно, когда кто-то другой возился с его волосами. Когда в последний раз кто-то делал это для него? Сколько ему тогда было? Она снова и снова проходилась жёсткой щёткой по волосам, следуя их естественному рисунку, втирала масло и укрощала непослушные завитки.

Похоже, вместе с волосами она вычесала из него и слова, потому что вдруг он заговорил:

— Я не знал, как ты к этому отнесёшься. — Он послушно наклонял голову вслед за движением её руки. — Для меня признание было не так важно, как единство семьи и сохранение памяти об отце, поэтому я молчал. Я решил, что просто никогда не женюсь.

Щётка задела его ухо.

— Ты правда думаешь, что кто-то из нас хочет, чтобы ты отказался от собственного счастья ради какой-то иллюзии семейного единства? Ты думаешь, мы не сможем оставаться семьёй без твоих жертв?

— Думаю, маме и бабушке будет тяжело. Очень тяжело.

Она несколько секунд молча расчёсывала его волосы, прежде чем ответить:

— Возможно, ты прав. Но я думаю, со временем они поймут.

— А если нет?

— Ты правда думаешь, что они перестанут тебя любить?

— Думаю, они могут продолжать меня любить и всё равно отдалиться от меня.

— Им может понадобиться время, чтобы привыкнуть, но, поверь мне, они справятся.

— Я не хочу рисковать. Они так много для нас сделали.

— Они делали это не для того, чтобы ты всю жизнь оставался лишь наполовину собой.

— Если моя настоящая сущность превратит женщин, которые все эти годы держали нашу семью на плаву, в озлобленных чужих людей, тогда я не хочу никакой «настоящей сущности».

— Даже если из-за этого ты потеряешь Джареда?

Ник закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь справиться с тяжестью в груди.

— Даже если так. Да.

Она легонько стукнула его по голове деревянной щетиной щётки.

— Это чушь, Ник.

— Я именно так и чувствую. — Он немного расслабился, когда она снова принялась расчёсывать его волосы. — К тому же город не готов к тому, что генеральный директор больницы окажется геем. Особенно если он встречается с их любимым педиатром.

— Ой, брось. У них уже есть хирург-гей, медбрат-гей, вице-президент-гей, а педиатр, с которым ты хочешь встречаться, сам открытый гей. Не говоря уже о гинекологе и адвокате. Да тут иногда кажется, чёрт возьми, что геев больше, чем натуралов.

— Может, со мной всё будет иначе.

— Да брось.

— Ладно. Я не готов. Вот и всё. В теории я хотел бы, чтобы меня принимали таким, какой я есть. Но я не знаю, чем всё обернётся, и не готов узнать, что именно изменится. Больше всего я не готов к тому, что изменятся мои отношения с мамой и бабушкой. Потому что они почти наверняка не отреагируют так же, как ты. Даже если бы я каким-то чудом мог точно знать, что в конце концов они всё примут… нет. Не могу.

Она молча расчёсывала его волосы, а потом завязала вокруг головы дураг, устало вздохнув.

— Мне это не нравится. Это тебе не на пользу. Ты заслуживаешь большего.

Он похлопал по голубому шёлку, пока она убирала завязки, а потом провела руками по его плечам. Ник взглянул через плечо и мягко улыбнулся:

— Спасибо. То, что ты меня защищаешь, много значит.

— Конечно, я буду тебя защищать. Даже от тебя самого, чёрт возьми. — Она легонько хлопнула его по здоровому плечу. — Так что приходи ко мне, когда захочешь поговорить, хорошо? Мне не нравится видеть, как ты тащишь на себе весь этот груз. Тебе нужно куда-то всё это выплескивать.

Ник подумал о Джареде, о его упрямстве и дерзости. О том, каким мягким и чувственным он становился в его руках. 

— Тут ты права.