Глава 50

Люка долго прислушивался к удаляющимся шагам Имре, прежде чем начал осторожно, неуклюже снимать одежду, действуя одними кончиками пальцев. Возможно, было бы проще позволить Имре сделать это, но сейчас он был слишком уязвим, чтобы вынести мысль о том, что эти грубые руки разденут его догола после того, как настолько же грубые слова уже оставили его обнажённым.

Голова Имре у него на коленях. Эта хрипотца в его голосе. Он почти хотел ненавидеть Имре за то, что ему было так не всё равно, потому что это делало его любовь ещё более невыносимой.

Люка оставил одежду на полу и осторожно опустился в ванну. Тёплая вода сначала обожгла, и он зашипел, устраиваясь у бортика, погружая руки и ноги в воду и дожидаясь, пока боль утихнет. Он опускался всё ниже, пока вода не поднялась выше подбородка и не остановилась чуть ниже ноздрей, позволяя ему вдыхать тёплые, покалывающие ароматы, поднимавшиеся вместе с завитками пара, окутывавшие его и успокаивавшие измотанные нервы.

Он должен был перестать позволять Имре проникать под кожу.

С ним что-то было не так, подумал он. Он никогда не мог довольствоваться тем, что устроило бы большинство людей. У него был надёжный путь в университет и карьера по его выбору, стоило лишь протянуть руку и выбрать её — а он предпочёл бросить всё это, болтаясь между небом и землёй и даже не замечая, как дни и ночи растворяются в тумане спутанных мыслей, облаках дыма и хмельном гуле пива или джина, которые случайные друзья из Шеффилда совали ему в руки. У него была дружба Имре, то, что, как он думал, он разрушил…

И всё равно. Всё равно он хотел большего.

— Чёртов придурок, — пробормотал он, но слова вышли пузырями, поднявшимися к поверхности и лопнувшими.

Со стоном он погрузился под воду, пока она не сомкнулась над его головой, и позволил себе расслабиться.

Он оставался так, пока лёгкие не начали требовать воздуха, затем вынырнул и потянулся за фланелью, чтобы вытереть лицо. Когда он поднялся из воды, увядший крокус выпал из волос и поплыл по поверхности. Он поймал его и осторожно положил на крышку унитаза.

По крайней мере, ему стало лучше — тёплая вода успокоила кожу и сняла жжение с израненных ладоней. Он мог бы окончательно испортить руки, если бы продолжил в том же духе. Он был придурком. Идиотом.

Он уставился на покрасневшие ладони, на потрескавшуюся кожу, побелевшую над розовой плотью. Мира сказала, что у него хорошо получается с животными. Имре тоже так говорил. Эти руки помогали собирать больных животных по кусочкам. Может быть… может быть, это было то, чего он действительно хотел. То, чем он хотел заниматься.

И если бы он испортил свои руки, то мог бы разрушить всё, даже не успев попробовать.

— Придурок, идиот и неудачник, — прошипел он, затем раздражённо вздохнул и принялся мыться.

Когда он закончил, то вытащил пробку из ванны и смотрел, как вода закручивается, уходя в слив, оставляя его мокрым, дрожащим и сжавшимся в пустой ванне. Он не должен был вставать, но был совершенно голым и… о чёрт.

Он потянулся за огромным, толстым полотенцем, которое Имре оставил на крышке унитаза, и обернул его вокруг себя, как плащ, подтянув колени к груди. Он чувствовал себя жалким, но…

— Имре…? — неуверенно позвал он.

Через несколько мгновений тень Имре появилась под дверью ванной.

— Всё в порядке?

— Да, я просто… — Люка прочистил горло. — Я закончил… и ты сказал мне не ходить.

После этого повисла особенно долгая тишина.

Затем:

— Ты одет?

Он сильнее сжал полотенце вокруг себя.

— …Я только в полотенце. 

Дверь со скрипом, почти нерешительно  приоткрылась. Имре заглянул внутрь, затем расслабился, вошёл и подошёл ближе, садясь на край ванны.

— Я отнесу тебя наверх, в твою комнату, оставлю переодеться, а потом принесу ужин в постель. Договорились?

Люка сморщил нос.

— Я знаю, что веду себя как придурок, но… я не хочу есть один в комнате, как будто меня наказали в школе-интернате.

— Ты не ведёшь себя как придурок, — сказал Имре с усмешкой. — Хорошо. Я отнесу тебя вниз, когда ты оденешься, и мы поедим в гостиной. Можем даже посмотреть фильм. Так лучше?

— …У тебя нет телевизора.

— Ты не единственный, у кого есть ноутбук, придурок.

— Всё равно тебе придётся слишком много меня таскать.

— Ты весишь меньше пёрышка. — Затем кончик пальца Имре легко коснулся кончика носа Люки, заставив его скосить глаза на грубый гребень его костяшки. — Это единственные варианты. Я хочу заботиться о тебе — даже если для этого мне придётся таскать тебя на руках. Так что… Кровать или позволишь мне таскать тебя. Выбирай, но никаких больше отговорок.

Люка нахмурился и щёлкнул зубами в сторону его пальца.

— Я говорил тебе, что ты не мой отец.

— Даже близко. Но я тот друг, который знает всё о твоих загонах и не позволит тебе причинять себе ещё больше вреда.

— Знаешь всё о моих загонах, да? — Люка покосился на него, затем фыркнул. — Хорошо. Гостиная. Выбираю вариант Б.

— Тогда давай вытащим тебя из ванны, чтобы ты перестал дрожать, как мокрый котёнок, и оделся.

Прежде чем Люка успел возразить, горячие руки обхватили его. Мышцы Имре напряглись под тканью сегодняшней фуфайки — на этот раз бледно-серой, — превращая его тело в расплавленный камень, и между ним и Имре не было ничего, кроме полотенца, едва удерживавшегося на месте.

Его голые ягодицы были в дюйме от того, чтобы оказаться открытыми, ноги полностью обнажены и лежали на руке Имре. Люка замер. Сердце сжалось и забилось неровными толчками. Он вцепился в полотенце, поправляя его и затягивая туже, изо всех сил стараясь не…

Не делать ничего.

Он рискнул взглянуть на Имре, пока тот нёс его из ванной, едва успев схватить крокус, прежде чем тот оказался вне досягаемости, — но Имре смотрел поверх его головы, взгляд был устремлён вперёд, на дорогу. Спокойный. Всегда такой спокойный. Но что-то в напряжённой линии его горла, в застывших плечах и в том, как его пальцы чуть сильнее впивались в обнажённое бедро Люки, создавало тихое, едва уловимое напряжение, которого Люка не понимал.

Что бы это ни было, оно заставляло его живот сжиматься, а дыхание становиться поверхностным. Он никогда не чувствовал себя таким маленьким и беззащитным, как сейчас, когда лежал почти голый в руках Имре. 

И всё же никогда не чувствовал себя настолько в безопасности.

Он закусил губу, ловя эти мгновения — те редкие секунды, когда какая-то безмолвная интуиция подсказывала ему, что Имре не будет, не сможет смотреть на него, — чтобы снова напиться Имре, заново запечатлеть в памяти тонкую грацию и грубую, дикую красоту его лица, его тела, то, как он держится, после того как Люка неделями отказывался позволять себе смотреть.

Сердце замедлилось. Дыхание стало тише.

И когда Имре посмотрел на него сверху вниз, когда они поднялись наверх, время остановилось в одном сладком мгновении: Имре подарил ему лёгкую, рассеянную улыбку, и Люка улыбнулся в ответ, пряча голову под его челюстью и позволяя себе прижаться к нему.

Он держался за этот спокойный, удобный момент ещё несколько секунд, пока Имре не открыл плечом дверь его комнаты и осторожно не опустил его на кровать.

Никто не произнёс ни слова, пока Имре проверял ящики комода и доставал чистые боксеры и одну из больших, огромных футболок, в которых Люка любил спать. Он положил их рядом с бедром Люки, затем выпрямился и внимательно посмотрел на него.

— Никаких носков, никаких перчаток, никакой марли, — сказал он. — Я серьёзно. Раны должны подсыхать и проветриваться. Старайся не прикасаться ни к чему, что может прилипнуть к повреждённым местам. Позови меня, когда будешь готов спуститься. — Он приподнял бровь. — Если только ты не хочешь, чтобы я ещё и помог тебе одеться.

— Нет!

— Я так и думал. Независимый маленький кот. — Имре усмехнулся. — Я заканчиваю ужин.

Он отвернулся, но остановился, когда Люка окликнул его.

— Имре…?

— Мм?

Люка помедлил, встретившись взглядом с Имре, который оглянулся на него через плечо.

— Почему я теперь кот, а не твой ангел?

— Ты всё ещё мой ангел. Ты всегда будешь андьялкой. — Взгляд Имре смягчился. — Но это не отменяет того, что ты упрямый и независимый, переменчивый и свирепый, игривый и капризный, как кот. Ты двигаешься как кот. Ты стал собой, вытянулся и крадёшься на этих длинных ногах, как что-то кошачье. Долговязый и изящный.

Какого бы ответа он ни ожидал, это было совсем не то.

Люка издал странный звук где-то в горле; он даже не был уверен, что это должно было означать. Слова никак не складывались, а трепет в животе, казалось, пытался добраться до языка. Он спрятал пылающее лицо от Имре и нахмурился.

Проклятый человек. Со своей прямотой, своей честностью, своим… своим… своим полным непониманием того, что такие слова могут сделать с Люкой. Как он мог просто так, небрежно бросить что-то подобное?

Не понимая, что каждое его слово обвивает Люку цепями и заставляет его чувствовать себя одновременно прекрасным и жалким.

— Ох, просто убирайся, — прорычал он, глядя на свои колени.

Имре усмехнулся.

— Желание Его Величества — закон, — сказал он и исчез в коридоре.

— Чёртов придурок, — пробормотал Люка, глядя на крокус, всё ещё зажатый между пальцами. Затем схватил чистую футболку и уткнулся в неё лицом.

И закричал, заглушая звук до приглушённого стона.

Чёрт возьми, Имре!..