Глава 5

К своим 47 годам генерал Ань Лушань — военный губернатор сразу нескольких провинций на северо-востоке империи — уже мало напоминал того безрассудного головореза, готового совершить любой дерзкий набег во главе своей дикой дружины. Удача в те дни благоволила смелому полусогдийцу-полутюрку, чьим промыслом были банальные грабежи всего, что имело хоть какую-то ценность. Слава о нём в те дни шла по всему Китаю, где его имя произносили с равной долей страха и презрения.

Он нередко шёл во главе отрядов дерзких тюрков, совершавших набеги на северо-восточные земли Империи Тан. Почти никогда они не возвращались из них с пустыми руками. Ань Лушань всегда знал, когда следует придержать коней, а когда пустить их во весь опор. К тому же каждый из его воинов был не только отменным ездоком, но и превосходным охотником. Зачастую их стычки с китайскими гарнизонами начинались с того, что противник после первой же тучи стрел терял до половины воинов. Но однажды, как это нередко бывает с людьми такого ремесла, удача изменила ему: во время очередного налёта отряд попал в засаду, устроенную китайским полководцем Ван Чжунцзе, начальником гарнизона округа Ючжоу.

Ван Чжунцзе, опытный стратег, хорошо понимал, как обращаться с такими, как Ань Лушань. Вместо того чтобы казнить пленённого молодого командира, он увидел в нём потенциал. «Ты слишком умён, чтобы умирать как простой налётчик», — сказал он, когда Лушаня привели к нему в походный шатёр. И Ван предложил ему выбор: смерть или служба под его началом.

По сути, это был выбор, лишённый выбора. Зато за своё согласие он получал право на часть добычи, если императорские войска сами захотят напасть на кого-то. А ещё обещание того, что в какую бы сторону ни бросил свой алчный взгляд дракон, его родные кочевья племени басмылов останутся нетронуты. И самое главное — ему было дозволено самому набирать себе армию. В итоге сразу несколько громких побед, одержанных Ань Лушанем, вооружившим за счёт Китая своих же тюрков, стали поводом для повышения по службе Ван Чжунцзе. Не знающих отдыха и усталости, словно вылепленных из каменной степной глины тюрков, готовых продать подороже свой меч, было предостаточно, и все они с большой охотой рвались в армию Ань Лушаня. Вскоре именно это наёмное войско стало одним из самых боеспособных кулаков империи.

Именно через Ван Чжунцзе Ань Лушань впервые привлёк внимание императорского двора. Его успехи были замечены, а репутация безжалостного, но эффективного военачальника начала расти. Император Сюаньцзун, всегда внимательный к талантливым людям, приказал вызвать его в столицу.

Так началась новая глава в жизни Ань Лушаня. Его путь от пленного налётчика до доверенного генерала при дворе был стремительным. И внезапно он открыл в себе совсем, казалось бы, неожиданный талант: оказалось, что он умел быть грубоватым и прямолинейным с солдатами, но находил правильные слова для знати и самого императора. Время показало, что амбиции и природный ум этого человека были слишком велики для одного человека.

Однако годы и власть изменили Ань Лушаня. Теперь он был губернатором Фаньяна, Хэдуна и Пинлу — трёх ключевых провинций на северо-востоке империи Тан. Его резиденция в Фаньяне была не только военным штабом, но и центром влияния, откуда он контролировал свои обширные территории.

Воины, некогда составлявшие костяк его шайки, теперь состояли на службе у императора. Дружины Ань Лушаня превратились в армию, закалённую не только в битвах с кочевниками, но и в подавлении местных восстаний. Случалось, что его методы были столь же жестоки, как в те времена, когда он был никем, но теперь они выглядели как необходимость поддержания порядка. Дисциплина в войске всегда была жёсткой. Нередко за особо тяжкие провинности солдат и даже офицеров с позором лишали жизни.

Долгое время проблемой оставалось происхождение Ань Лушаня. Его мать была из рода басмылов, к которым он и примкнул, чтобы совершать набеги, а отец — согдиец, в своё время состоявший на службе у тюркского кагана. Всё это ставило под сомнение его лояльность к династии Тан. Но политическая смекалка и мастерство военного управления сделали его одним из самых влиятельных людей на северной границе империи. Сам император Сюаньцзун благоволил ему, а при дворе Ань Лушань был желанным гостем, чьи остроты и грубоватая харизма вызывали смех даже у самого императора.

Но за этим фасадом лояльного слуги скрывался человек, чьи амбиции всё ещё не знали границ. Укрепляя свою власть и увеличивая армию, он незаметно готовился к тому, чтобы стать больше, чем просто генералом. Тень его будущих замыслов уже начинала сгущаться над столицей.

И вот, учитывая весь пройденный им путь, обрюзгший в дворцовой роскоши, почти немощный Ань Лушань видит, как его место подле императора на его глазах захватывает какой-то корейский выскочка. По сути, такой же инородец, как и он сам. Мало того, что он уже прибрал к рукам почти весь Сиюй — родину его отца, — так ещё и успел проявить отвагу и смекалку, чем, разумеется, вызвал восхищение двора. По правде говоря, Ань Лушаню было бы выгоднее, если бы его внезапно возникший конкурент продолжал барахтаться где-то в горах Тибета, усмиряя местные народы, но он полез туда, куда не следовало. Причём полез вне очереди.

Зазнайку давно нужно было осадить, но так, чтобы не навредить самому себе.

Он поспешно, но сохраняя приличия, последовал за Гао Сяньчжи. Слуги, уже закрывавшие створки ворот, поспешили распахнуть их обратно с глубоким поклоном. Ни у кого не возникало вопросов о том, зачем генералу Ань Лушаню понадобилось выйти во внутренний двор именно в этот момент.

Убедившись, что отошёл достаточно от дворцовых стен, Ань Лушань почти по-приятельски воскликнул, привлекая внимание занятого свитком Гао Сяньчжи:

— Хитер наш государь. Хитер!

Обернувшись, только теперь Гао Сяньчжи увидел за своей спиной склонённую в лёгком поклоне дородную фигуру цзедуши северных провинций Ань Лушаня. Он поклонился в ответ.

— О чём вы, генерал Ань? — Гао постарался изобразить удивление настолько искренне, насколько это было возможно. Ему не нравилось общество хитрого кочевника.

— Да ладно вам, генерал Гао! — воскликнул Ань Лушань, беря Гао Сяньчжи под руку. Со стороны это выглядело как милая беседа двух прославленных полководцев.

— Всё вы понимаете, — ненавязчиво продолжал между тем Ань Лушань. — Государь даровал вам земли, которые империи ещё не принадлежат. А будут ли они принадлежать или нет — это уж как получится.

— Полагаю, генерал Ань считает, что моё понимание военного дела не позволит осуществить такой поход? — Ань Лушань при этих словах демонстративно поднял руки вверх.

— Я бы никогда не посмел этого сделать, — потное круглое лицо с раскосыми глазами расплылось в добродушной улыбке. — Сомневаться в талантах человека, которого чествует сам государь? Да кто я такой. Я лишь считаю своим долгом предостеречь вас.

— От чего же?

— Вы хотите откусить кусок, который не сможете пережевать и проглотить. Вы недооцениваете даши. Вера в единого бога лишила их страха перед смертью. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

— У вас слишком витиеватые речи, генерал Ань. Возможно, причина в вашем длинном языке. Я могу помочь вам решить эту проблему.

Лицо Ань Лушаня осталось невозмутимым, но в голосе зазвучали стальные нотки:

— А ещё я бы на вашем месте поостерёгся от ночных визитов к любимице нашего государя. Не подумайте, мне плевать на неё. Но вы можете навредить сами себе. Этот дворец кишит соглядатаями и доносчиками.

Гао Сяньчжи никак не отреагировал на возможное появление при дворе компостирующих слухов о нём и фаворитке императора. Он вообще не думал скрывать этот факт. Не афишировать, конечно, но и держать всё в тайне он не собирался. Словом, ему было плевать на Ян Гуйфэй и даже самого императора. Свои личные мотивы гнали его на запад — к богатым городам, живущим за счёт торговли Востока с Западом, а Запада с Востоком.

Гао Сяньчжи быстро огляделся по сторонам, выхватил короткий кинжал, который он всегда прятал под туникой, и в одно мгновение поднёс острие к самому горлу ошарашенного Ань Лушаня.

— Не смей угрожать мне, толстопузый! Плевать я хотел на твоих доносчиков и соглядатаев и даже на саму Ян Гуйфэй. Лучше обходи меня стороной, иначе ты очень пожалеешь о том, что посмел себе позволить угрожать мне.

Сказав это, он отвесил генералу унизительную пощёчину, с силой оттолкнул от себя и только после этого спрятал кинжал. Он, не оглядываясь, быстро зашагал во тьму, оставляя ошарашенного Ань Лушаня, который никак не ожидал именно такой реакции на свои слова.

Летнее солнце ещё не успело подобраться к зениту, когда ворота Чанъаня распахнулись, и из них медленно выехала кавалькада всадников. В центре процессии, гордо восседая на своём гнедом коне, двигался Гао Сяньчжи. Он даже не стал переодеваться, а поехал к своему войску в том же, в чём был на торжественном приёме во дворце. Рядом с ним скакал Ли Сые — его верный соратник, лицо которого было мрачным, словно под тяжестью невысказанной мысли.

На лице Гао Сяньчжи сохранялась неизменная маска спокойствия, но за этим величием скрывались напряжённые раздумья. Он ехал в сопровождении личной стражи — мужчин в тяжёлых латах, чья задача заключалась в защите его жизни и здоровья. Ли Сые, по сути, командовал этой личной гвардией. Вокруг гремела сбруя, лязгали мечи в ножнах, а под копытами лошадей взметалась пыль. На горизонте уже вырисовывался лагерь, разросшийся подобно океану из шатров неподалёку от столицы.

По мере продвижения отряда фермеры, занимавшиеся работой на полях, усыпанных по всем предместьям Чанъаня, замирали, откладывали в сторону инструменты и бросались на колени. Слышались крики животных, и откуда-то издалека доносился гул войска, занявшего долину.

Высоко над огромным лагерем парил степной орёл. Его крылья мягко рассекали раскалённый полуденный воздух, а глаза внимательно обшаривали расположение многочисленного имперского войска. Так и не найдя ничего примечательного, он взмахнул крыльями и улетел прочь, оставляя воинов наедине с их заботами. Лесистые хребты сменились выжженной степью, где тонкой змейкой тянулась одинокая тропа. По ней, словно тени под палящим солнцем, двигался караван. Он шёл на запад.