Глава 5

Имре и сам не сознавал, что всё ещё высматривает тонкого, как прутик, мальчишку, пока с поезда не сошёл молодой человек — и в душе щёлкнуло, как ключ, входящий в родной замок.

Тот тонкий прутик стал высоким, изящным молодым человеком, только что переступившим порог взрослости: бледный и гладкий, стройный, как лилия, состоящий из острых граней и угрюмо-красивых линий. Трудно было разглядеть в нём маленького Люку, пока тот не поднял голову, и из-под косой чёлки иссиня-чёрных волос не блеснули бледно-зелёные глаза. Эти зелёные глаза, светлые, как молодые весенние листья, в обрамлении густых чёрных ресниц, всё ещё были теми же зеркалами, в которых отражались все эмоции, что он вбирал в себя.

И сейчас они кипели от усталости, боли и едва сдерживаемой, бурлящей ярости.

Пока эти эмоции не исчезли, стёртые шоком и паникой, когда его длинные, неуклюжие ноги запутались на ступеньках вагона, и он начал заваливаться вперёд под тяжестью сумки, которая весила, наверное, больше его самого.

Имре двинулся не думая. Два шага — и он уже там, подхватывает Люку под руки, останавливая падение. Люка, наверное, и сам бы справился — уже тянулся к дверному косяку, — но Имре не думал об этом. Он просто среагировал и теперь стоял, держа в руках перепуганного мальчишку, чувствуя, как тело Люки напряжено под его пальцами, как натянутые сухожилия твердеют под оборонительной чёрной бронёй одежды.

Имре помог ему опуститься на бетон платформы, затем перехватил его за плечи, свободно придерживая. У Люки был вид загнанного зверя, готового либо напасть, либо броситься наутёк, и Имре предпочёл бы ни того, ни другого. Поэтому, как бы ему ни хотелось притянуть Люку к себе и напомнить, что он дома, что он в безопасности, что Имре никогда не причинит ему вреда… он лишь мягко сжал его плечи, давая Люке достаточно пространства, чтобы выскользнуть и отойти на нужное расстояние.

Нет, этот Люка точно не был тем светлоглазым, восторженным мальчиком, которого он знал. Люка-ребёнок был хрупким, но Люка-мужчина был совершенно сломлен. Потерян. Изувечен. Раненый, он изо всех сил пытался загнать все эти безудержные чувства глубоко внутрь, в то место, где они были бы защищены от чужих рук, — но они всё равно прорывались через каждую трещину, отчаянно стремясь на волю. 

Совсем не тот Люка, которого он знал.

Но всё же совершенно точно Люка.

— Люка, — сказал он. — Рад тебя видеть.

Люка уставился на него снизу вверх, широко раскрыв глаза. Длинные ресницы дрожали. Мгновение он выглядел растерянным, трогательно сбитым с толку, — пока его брови не сошлись на переносице и он не наклонил голову.

— Какого хера?

Имре вопросительно приподнял бровь, а затем понял, что Люка уставился на венок у него на голове. То чистое, негодующее изумление, что вспыхнуло в глазах Люки — будто клеверные цветы нанесли ему смертельное оскорбление, — выбило из груди Имре взрыв смеха, который вырвался наружу прежде, чем он успел его остановить.

Люка нахмурился. Его надутые розовые губы сложились в капризную гримасу, он поднял свой острый, вызывающе вздёрнутый подбородок и выскользнул из рук Имре, отступив в сторону, чтобы не загораживать выход из вагона, и встал на расстоянии нескольких футов.

— Что такого смешного?

— Ничего. — Имре медленно выдохнул смех, но не смог сдержать улыбку, снимая цветочный венок с головы и протягивая его Люке, держа на кончиках пальцев. — Я сплёл его, чтобы поприветствовать тебя дома. Но если не хочешь…

Глаза Люки расширились, а затем сузились. Он резко отвернулся, уставившись через платформу, нахмурившись так сильно, что сморщил нос. Кончики его ушей и самый кончик носа окрасились в весьма привлекательный оттенок розового.

— Пофиг, — прорычал он. — Это не дом.

— Это мой дом. Когда-то был и твоим.

Люка бросил на него подозрительный взгляд из-под бровей, затем скользнул взглядом по венку, потом снова на Имре. Имре ждал; он был готов ждать столько, сколько потребуется. Он не знал наверняка, что случилось с Люкой за десять лет с момента их последней встречи, но он не спешил заставлять этого защищающегося юношу обнажать раны. Когда-то Имре обладал доверием маленького мальчика, который любил всех и каждого, кто проявлял к нему хоть каплю доброты. Но это лёгкое доверие исчезло вместе с тем мальчиком и, похоже, не имело никакого места внутри этого пугливого, огрызающегося мужчины.

Ничего страшного. Имре был терпелив. Если Люке это нужно, Имре сделает всё, чтобы заслужить это доверие снова.

И он думал, что сейчас Люке нужно — гораздо больше, чем дисциплина, которой требовал его отец, — чтобы был кто-то, на кого можно положиться. 

После очередного настороженного взгляда Люка приблизился. Ровно настолько, чтобы выхватить венок из пальцев Имре, прежде чем снова отступить. Он скрестил руки на груди и сгорбился, спрятавшись за ними. 

Но с цветочным венком он обращался бережно — его пальцы осторожно перебирали тонкие переплетённые стебли. 

Имре изучал его ещё мгновение, затем отвёл взгляд, чтобы не смущать Люку своей пристальностью.

— У тебя есть ещё сумки?

— Нет. Только эта.

— Выглядит тяжёлой.

Люка нахмурился. 

— Я сам справлюсь.

— Я только сказал, что выглядит тяжёлой. — Имре пожал плечами. — Я бы с радостью взял её. Ты, наверное, устал.

— Я был в поезде всего полтора часа.

Имре усмехнулся. 

— Я пытаюсь быть вежливым, Люка. Можешь парировать логикой и фактами, если хочешь, но эмоции не слушают ни логику, ни факты.

— «Вежливость» — не эмоция, — отрезал Люка, но ослабил свою мёртвую хватку. Затем снял сумку с плеча.

И, не глядя на Имре — на самом деле, демонстративно уставившись в сторону, — он сунул сумку ему, но венок из клевера так и продолжал сжимать в другой руке.

Имре взял сумку и перекинул её через плечо. Что-то твёрдое и острое внутри впилось ему в спину, но он проигнорировал это и повернулся к дверям, ведущим в зал ожидания.

— Сюда.

Он повёл Люку с платформы в здание вокзала — в это время суток здесь было не так людно, большинство пассажиров, курсирующих между Лидсом и Харрогейтом, обычно ездили на ранних утренних или вечерних поездах. Несколько зевак-туристов стояли, слишком поглощённые картами и фотогалереями в айфонах, чтобы уйти с главного прохода, но Имре ловко обходил их, а Люка следовал за ним по пятам так, будто не хотел, чтобы кто-то подумал, будто они вместе. Имре сдержал улыбку и позволил мальчику хранить молчание.

По крайней мере, он не сбегал. Имре думал, что, как только он повернётся спиной, Люка сорвётся с места и исчезнет в толпе, мелькнув напоследок, как беличий хвост, исчезающий под деревьями.

Люка хранил молчание, буквально вибрируя им, готовый пронзить Имре своей яростью, пока они не прошли через двери к главному выходу с вокзала — тогда Люка догнал его и встал на пути, преграждая дорогу. Имре остановился, склонив голову. Люка уставился себе под ноги. Грубые ботинки — такие же, как у тех пост-панковских анархистов, с которыми Имре и Марко тусовались в молодости, — едва обхватывали мятые штанины чёрных джинсов, облегающих стройные ноги. Он теребил шнурок от наушников, запутывая его в венке, а потом выпалил:

— Слушай, я извиняюсь за всё это.

Он жевал слова, будто гвозди. Имре мог бы сделать дюжину предположений о том, за что именно он извиняется, но прикусил язык и только спросил:

— За что именно?

Бунтарское пожатие плечами. 

— Мой отец, по сути, использует тебя как альтернативу… не знаю. Психотерапевту. Исправительной школе. Армейскому лагерю. Тюрьме. Выбросить на помойку.

— Ты думаешь, Лохере* будет тюрьмой?

В глазах Люки мелькнула такая знакомая искра. С самого детства он всегда интересовался венгерскими и ромунгро**-словами, которые Имре вплетал в свою речь, и всегда спрашивал, что значит то или иное слово. Лохере было одним из первых слов, которым Имре научил его, и этот знакомый отблеск говорил о том, что Люка узнал его и пытается вспомнить значение. И, как в детстве, Люка задумчиво теребил нижнюю губу — оттягивал мягкий розовый изгиб, зажимая его между пальцами, — пока что-то не щёлкнуло у него в голове, когда он посмотрел на клевер в своей руке. 

Лохере. Клевер. Клеверная ферма — гордость и радость Имре. Но в этот момент его наполнила гордостью не ферма.

А Люка и та любознательность, которая осталась жива, даже после того как годы притупили его блеск и огонь.

Но любознательность угасла, смытая тревожными волнами, прокатившимися по его лицу, когда Люка снова отвернулся.

— Я не знаю, чего ожидать, — тихо проговорил Люка. Голос его тоже изменился — не меньше, чем всё остальное: озорная детская шепелявость сменилась хрипловатым тенором, с лёгкой певучестью в окончаниях слов, когда некоторые звуки застревали в горле, превращаясь в хриплый выдох.  — Это так глупо. Он на меня разозлился и отправляет на ферму, будто я всё ещё ребёнок. Будто это какой-то наглядный урок о ценности тяжёлого труда или что-то в этом роде. — Он поморщился. — На самом деле, он просто не хочет на меня смотреть. Но и отпустить меня тоже не может.

Имре уловил в голосе Люки едва заметную ноту тоски, задержался взглядом на том, как бледно-зелёные глаза стали отстранёнными, смотрящими куда-то вдаль.

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы тебя отпустили?

— Да. — Люка замолчал, скривив рот в горькую усмешку, затем добавил: — Пора бы оборвать поводок, но он не хочет. Пока меня не выдрессируют бежать так, как ему нужно.

— Люка.

Имре задумался, подбирая правильные слова — слова, которые не заставят Люку броситься в противоположную сторону. Он не совсем понимал, на что соглашается, когда Марко позвонил ему в отчаянии, умоляя взять Люку на несколько месяцев и уберечь от неприятностей. Привести в чувство — вот что подразумевалось, хотя и не было сказано вслух, но Имре никогда не соглашался на это. Он соглашался на другое — даже если это не было сказано прямо: дать Люке убежище. В той форме, какая ему потребуется.

И он уже начинал понимать, что Люке на самом деле нужно совсем не то, что  считал нужным его отец. 

— Я не твой тюремщик, — сказал Имре после долгого размышления. — Я не тот, кто держит твой поводок. Я не собираюсь требовать от тебя ничего, кроме помощи на ферме, если ты не против физической работы. — Он передвинул сумку по спине. Острый край всё ещё больно впивался в него, но он продолжал игнорировать неудобства. Люка — молчаливый Люка, напряжённый Люка, Люка, который всё ещё не смотрел на него, — был важнее. — Я понимаю, почему твой отец отправил тебя сюда, но у меня нет никаких планов. Это ничем не отличается от тех выходных, что ты проводил в Лохере. — Он протянул руку ладонью вверх. — Никакого осуждения. Никаких наказаний. Я клянусь.

Но Люка только снова уставился на него — тем же озадаченно-возмущённым взглядом, как и в ту секунду, когда заметил венок. Имре не мог понять, что творится в глазах Люки, — тот смотрел на него так, будто Имре вдруг обзавёлся рогами и теперь мог бы пастись вместе со своими козами. 

— Что? — спросил Имре.

— Я… кажется, никогда не слышал, чтобы ты так много говорил. 

— Ты испуган. Похоже, тебе это было нужно.

Он сказал не то. Имре понял это ещё до того, как слова полностью сорвались с его губ. Открытое, обнажённое замешательство Люки захлопнулось за дверью ярости, взгляд исказился свирепостью.

— Я не испуган, — процедил он сквозь зубы, затем отвернулся, встряхнув растрёпанными волосами, и уставился прищуренными глазами через дорогу. — Просто… просто… пошли. Я ненавижу это место. Здесь шумно.

Имре вздохнул.

Это может оказаться сложнее, чем он думал.

Он не мог не быть честным. Иногда слишком прямо, слишком честно — нравится это кому-то или нет. В молодости это доставляло ему немало хлопот, и единственный способ, которым он научился смягчать это, — молчать в те моменты, когда его честность может быть нежелательной. 

И он думал, что сейчас его честность была очень нежелательна. Поэтому он только сказал: 

 — Хорошо, Люка, — и повернул к парковке, роясь в кармане в поисках ключей. — Идём. Я припарковался вон там.

Люка ничего не сказал, только бессловесной тенью скользнул следом за ним.

*Клевер(венг.)

**Диалект венгерских цыган