Глава 5

Город и его окрестности уже полностью погрузились во тьму, когда Беру смог позволить себе минутку отдыха. Он всем телом облокотился на черенок лопаты, воткнутой в рыхлый земляной бугорок, выросший у западной стены города.

Он пришёл сюда, когда ещё были сумерки, внимательно оглядел всю местность и ушёл. Но вскоре опять вернулся. Теперь он одной рукой волок по земле огромный мешок, который на вид казался тяжелее самого Беру, другой — придерживал на весу лопату с почерневшим черенком.

— Прощай, брат мой! — Беру впервые заговорил после тех мучительных переживаний, которые ему пришлось познать в этот день. Сегодня на его глазах, а вместе с ним — и на глазах у нескольких сотен горожан — казнили человека, заменившего ему отца. Казнили самым позорным для эркина способом — раскололи череп о жертвенный камень. Так обычно казнят только рабов, провинившихся перед своими владельцами, и женщин, уличённых в измене мужу. Наблюдая за этим страшным действом, мальчику казалось, что это не он присутствовал на площади, а некто другой. Беру будто смотрел на всё глазами своего духа, вырвавшегося на мгновение из тела. Его самым большим желанием в этот момент было лишь одно: поскорее покинуть страшное место, а ещё лучше — город. Бежать так долго, пока ноги не собьются в кровь. Но уходить ему было никак нельзя. Юный подмастерье должен был дождаться, когда площадь полностью опустеет, чтобы никто не видел, как он заберёт тело. Сделать это было необходимо. Арин строго запретил хоронить вероотступников, и, как правило, трупы казнённых за одну ночь съедались ночными хозяевами города — дикими собаками.

Когда Беру понял, что уже не в силах смотреть на мучения родного брата, он отвёл взгляд. Первое, что бросилось в глаза, — пустой каменный трон и удаляющаяся фигура жреца в окружении личной охраны. Арин удалился сразу после того, как тело муслима было отлучено от его духа. За ним вереницей потянулась многочисленная свита. Однако со всех концов города к площади стекались всё новые и новые любопытные. Каждый из них считал своим долгом взглянуть на мертвеца, лежавшего подле жертвенного камня. Последними место казни покинула пара престарелых супругов. У обоих были такие лица, будто свершившееся на их глазах действо было не больше, чем шалость малолетнего шалопая, отбирающего игрушки у младших сестёр. Ни один мускул не дрогнул на морщинистых лицах, когда голова несчастного Абида раскололась о жертвенный камень, орошая всё вокруг густой темно-красной жижей. Они ещё долго молча наблюдали за остывающим телом, и лишь когда зрелище им вконец прискучило, побрели в сторону своей хижины.

После их ухода ушёл и Беру. Ему нужно было найти тихое место, куда можно будет перенести тело брата, а заодно достать лопату и мешок. Возвращался он уже по пустынным улицам. Эркины вновь вернулись к своей обычной жизни, не задумываясь, что только что наблюдали за тем, как этой самой жизни лишился чужой им человек.

Сложнее всего было пробраться через главные городские ворота. Окликнувшему его часовому мальчик соврал, что мать велела ему выбросить тело раба-самоубийцы, которых непозволительно было хоронить в пределах города. Ни сам стражник, ни кто-либо из его сотоварищей не захотели пачкать руки о столь презренный груз, чтобы проверить, правду ли говорит мальчишка.

Теперь, когда Беру исполнил свой долг, ему нужно было решить, как сообщить матери о смерти Кута. Он понимал, что проще всего было сказать правду. Ведь если этого не сделает он, его опередят жёны других кузнецов с их улицы. Эти разжиревшие, плечистые, под стать своим мужьям бабы, любили понаблюдать за чужим горем или неудачами. Мать Беру была совсем не похожа на них. В молодости она имела тонкий стан, который смогла сохранить до преклонных лет. Она была низкого роста (Беру уже сравнялся с ней) и имела привычку разговаривать так тихо, что услышать её можно было, только находясь от неё на расстоянии шага. Лишившемуся сначала отца, а затем и брата юнцу совсем не хотелось, чтобы эти не самые лучшие творения Ундея наслаждались душевными мучениями его матери.

Приняв окончательное решение, Беру наконец оторвал взгляд от свежей могильной насыпи, развернулся и поплёлся к городским воротам, с трудом передвигая окаменевшие за этот бесконечный день ноги.