Глава 5

Полгода — это много. Шесть месяцев, пока бабушка лежала в больнице, тянулись как вечность. А потом — раз — и она дома. Не такая, как раньше, но живая. Худая, бледная, передвигалась медленно, опираясь на палку, но улыбалась и даже иногда выходила на балкон — посидеть, подышать.

— Вот видишь, — говорила Катерина, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Бабушка выкарабкалась.

Сиенна верила. Ей так хотелось верить, что она запрещала себе думать о плохом. Каждое утро перед школой она забегала к бабушке, целовала в щёку, пахнущую лекарствами и мятой, и обещала принести пятёрку.

Первый класс оказался совсем не таким, как она представляла. В её голове школа была местом, где учатся читать и писать, заводят друзей и получают награды. На деле же там было шумно, тесно, пахло краской и чужими детьми. Учительница — строгая женщина в очках — говорила громко и требовала сидеть ровно, а Сиенна никак не могла привыкнуть сидеть смирно, когда хотелось бежать.

— Сиенна Коутон, не вертись! — слышалось с первого ряда.

Она вертелась. Не потому, что не слушала, а потому, что внутри всё кипело. Слишком много всего было в её голове: бабушка, мамины красные глаза, Колян, который теперь учился во втором классе и приходил за ней после уроков.

— Как там твоя бабушка? — спросил он однажды, когда они шли домой.

— Лучше, — ответила Сиенна, поднимая воротник куртки. — Она сегодня даже суп сварила.

— Ну вот. Я же говорил — поправится.

— Ага.

Она хотела верить. Но почему-то внутри, глубоко, жил холодный червячок сомнения. Он просыпался, когда мать слишком долго смотрела в одну точку, когда бабушка забывала, о чём говорила минуту назад, когда врачи снова приходили домой и о чём-то шептались с Катериной на кухне.

Осень вступила в свои права. Листья на деревьях пожелтели, потом стали красными, потом облетели, обнажив чёрные ветки. Сиенна с Коляном ходили в школу через парк, собирали каштаны и листья для гербария. Она носила их бабушке, раскладывала на подоконнике, чтобы та видела.

— Как в лесу, — улыбалась бабушка, трогая сухие листья. — Помнишь, мы ходили в лес?

— Помню. Мы собирали землянику.

— А ты упала в кусты и перепачкалась.

— А ты смеялась.

— Я всегда смеялась, когда видела тебя счастливой.

Сиенна прижималась к бабушке, чувствуя, как та становится всё легче, словно ветер постепенно уносит её. Она не говорила этого маме, не говорила Коляну. Просто держалась крепче.

В середине ноября бабушка снова слегла. На этот раз она не вставала. Лежала на своей кровати, смотрела в потолок и иногда звала Сиенну слабым голосом:

— Си... подойди...

Сиенна садилась рядом, брала её руку — холодную, почти прозрачную. И слушала.

— Ты должна быть сильной, — говорила бабушка. — Знаю, тяжело. Но ты справишься. Ты у меня... смелая.

— Не уходи, — шептала Сиенна.

— Я всегда буду с тобой. Помнишь, что я говорила про солнце? Оно всегда сильнее.

— Я не хочу солнце. Я хочу тебя.

Бабушка молчала, гладила её по волосам слабыми пальцами. А потом закрывала глаза и засыпала, оставляя Сиенну одну в полумраке комнаты.

Это случилось в воскресенье, ранним утром. Сиенна проснулась от тишины. В доме было слишком тихо — не слышно бабушкиного кашля, не слышно маминых шагов. Она вышла в коридор. Дверь в бабушкину комнату была приоткрыта.

— Ба? — позвала она, заглядывая внутрь.

Катерина стояла на коленях у кровати, обхватив голову руками. Плечи её вздрагивали. Бабушка лежала с закрытыми глазами, и лицо её было спокойным — таким спокойным, каким Сиенна никогда его не видела.

— Мама? — голос Сиенны дрогнул. — Бабушка спит?

Катерина подняла голову. Глаза её были красные, опухшие.

— Сиенна... — только и смогла выдохнуть она.

Сиенна не заплакала. Не закричала. Она просто стояла и смотрела, как мать поднимается, как подходит к ней, как обнимает, прижимая к себе. Смотрела на бабушкино лицо, на её руки, сложенные на груди, на пачку сигарет на тумбочке.

Потом развернулась и выбежала из квартиры.

Она бежала вниз по лестнице, через двор, к гаражам. Бежала, не разбирая дороги, пока не упёрлась в ржавые ворота. Села на корточки, обхватила колени и только тогда позволила слезам вырваться наружу. Рыдания душили её, выворачивали наизнанку.

— Сиенна? — услышала она голос. Колян стоял рядом, в пижаме и тапках, лохматый, заспанный. — Что случилось? Я услышал, как ты кричала...

— Бабушка... — прошептала она. — Бабушка...

Он всё понял. Сел рядом, молча обнял за плечи. Они сидели так долго, пока не начало светать.

В тот же день пришли чужие люди, заполнили квартиру, говорили тихими голосами. Катерина хлопотала, что-то подписывала, куда-то звонила. Сиенна сидела на балконе, смотрела на пустой двор и курила — нет, не курила, просто держала в руках бабушкину сигарету, вдыхала её запах, пытаясь удержать последнее.

Через три дня, когда бабушку уже похоронили, а дом опустел, раздался звонок в дверь. Катерина открыла — на пороге стоял мужчина. Высокий, с небритым лицом, в дешёвом кожаном пальто. Сиенна не сразу узнала его.

— Здравствуй, Катерина, — сказал он, не глядя на бывшую жену. — Я к дочери.

Сердце Сиенны пропустило удар. Отец. Она почти забыла, как он выглядит. А теперь он стоял здесь, в их прихожей, пахло от него перегаром и чем-то чужим.

— Чего тебе, Сергей? — голос Катерины был холодным, как зимний ветер.

— Я сказал — к дочери. Имею право.

— Ты не появлялся три года. Ты вообще знаешь, что она... что мы...

— Знаю. Мать твоя умерла, соболезную. — Он говорил без всякого выражения, словно читал по бумажке. — Поэтому я и пришёл. Ребёнку нужен отец.

— Ты?! — Катерина засмеялась, но смех вышел страшным. — Ты, который бил меня при ней? Который пропадал годами? Ты хоть раз заплатил алименты?

— Я исправился, — отрезал Сергей. — У меня теперь работа, квартира в Краснодаре. Я подам на опеку.

— Не отдам.

— Не тебе решать. Я отец. А ты — посмотри на себя — работаешь за копейки, живёшь в дыре. Суд будет на моей стороне.

Сиенна смотрела из коридора, прижавшись к стене. Она видела, как побелела мать, как трясутся её руки. Видела, как отец ухмыляется, доставая из кармана смятую пачку сигарет.

— Подумай, Катерина. Так будет лучше для всех. — Он закурил прямо в прихожей, стряхнул пепел на пол. — Я зайду на неделе. С адвокатом.

Дверь хлопнула. Катерина стояла, глядя в одну точку, потом медленно сползла по стене, села на пол.

— Мама, — Сиенна подбежала к ней. — Мама, не отдавай меня ему. Пожалуйста.

Катерина обняла её, прижала к себе, и они сидели так, обнявшись, в опустевшей квартире, где больше не пахло бабушкиным табаком и мятой. Только чужим пеплом и страхом.

Сиенна смотрела на подоконник, где стояла баночка с засохшими листьями. Три цветка из палисадника давно превратились в пыль, но банка осталась. Как обещание, которое никто не сможет выполнить.

— Я не отдам, — прошептала Катерина. — Никому не отдам.

Но голос её дрожал. И Сиенна впервые в жизни поняла, что взрослые не всегда могут защитить. Иногда они так же беспомощны, как дети. И тогда остаётся только одно — бежать.

Она ещё не знала, что этот страх станет её постоянным спутником. Что годы спустя она будет бежать снова и снова — от боли, от правды, от самой себя. Но в тот момент она просто сидела в маминых объятиях и смотрела на пустой подоконник, где больше не было цветов.

Бабушка говорила: солнце всегда сильнее. Но сейчас, в ноябрьской темноте, солнце казалось таким далёким, что в него невозможно было поверить.