Глава 48

К закату Имре был готов вернуться домой.

Рыночные дни всегда выматывали его. Даже если ему нравилось общаться с людьми из города и с соседних ферм, в душе он был скорее одиночкой, чем стадным животным, и любое общение истощало его. Дом теперь казался желанным маяком, зовущим его сквозь опускающуюся ночь, обещанием отдыха, которое поддерживало его, пока они с Люкой укладывали пустые ящики и корзины обратно в пикап, прощались и пристёгивались перед дорогой в Лохере. Люка молчал на пассажирском сиденье, но та напряжённая, враждебная, подавленная тишина исчезла; теперь между ними была другая — спокойная, уютная, окрашенная взаимной усталостью и удовлетворением от тяжёлого рабочего дня.

Имре скучал по этому, пока они игнорировали друг друга, кружили вокруг друг друга, смотрели куда угодно, только не друг на друга. И даже если они так и не поговорили по-настоящему о том, что произошло, тихое «прости» Люки многое сделало, чтобы ослабить напряжение и притупить остроту его боли.

Он наблюдал за мальчиком краем глаза, пока тот дремал, прислонившись к окну и не замечая, как пикап подпрыгивает на грунтовой дороге за городом. Глаза Люки были почти закрыты; лишь зелень радужек поблёскивала из-под полуопущенных век. Он всё ещё носил крокус, который Имре импульсивно купил у одного из цветочных прилавков, хотя за несколько часов лепестки уже поникли и начали скручиваться.

Люка пошевелился, сонно промычав, повернул голову ровно настолько, чтобы посмотреть на Имре мягким, затуманенным взглядом.

— Ммнх… Всё в порядке?

Имре слегка улыбнулся, возвращая взгляд к дороге и сворачивая на подъездную дорожку.

— Всё в порядке, андьялка. Мы дома.

Зевнув, Люка приподнялся и провёл пальцами в перчатках по глазам. Тыльная сторона запястья задела крокус, и он дёрнулся, поспешно придерживая цветок; дыхание перехватило, пока он осторожно поправлял его на месте. Имре поймал себя на том, что слишком долго смотрит на румянец, разлившийся по его щекам мягкими розовыми пятнами, и поспешно отвёл взгляд — как раз в тот момент, когда Люка поднял глаза и встретился с ним широко раскрытыми глазами.

Он припарковал пикап, и они вместе выбрались наружу. Люка обогнул машину, направляясь к задней части кузова, но Имре покачал головой и жестом подозвал его к дому.

— Никуда не денется. Ты устал. Разгрузим утром.

То, что Люка не стал спорить с Имре, как обычно, будто отчаянно пытался доказать свою ценность тяжёлым трудом, говорило о том, насколько он устал. Имре невольно следил за ним, когда они вошли в дом; в походке Люки снова появилась та странная запинка. Имре не знал, стоит ли спрашивать — не заденет ли это его самолюбие и не раскроет ли трещину, которая только начала затягиваться.

Но когда на них упал свет прихожей, он замер. Люка поднял руку, чтобы убрать волосы, и Имре заметил красное пятно, проступившее из-под края перчатки. Одинокая полоска крови, уже подсохшая и запёкшаяся, растрескалась тонкими линиями, повторявшими складки кожи на запястье.

Кровь.

Имре нахмурился, остановился и легко взял Люку за предплечье, не сводя глаз с кровавой полосы.

— Люка. Ты истекаешь кровью.

— А? — Люка посмотрел вниз, затем покраснел и отвернулся. Его лицо странно застыло — одновременно виноватое и нарочито бесстрастное. — Ох.

— Ты порезался?

— …нет.

Имре нахмурился ещё сильнее, затем лёгким нажатием направил Люку на кухню и мягко подтолкнул к столу, прежде чем включить лампы, залившие комнату тёплым золотистым светом.

— Садись. Покажи.

Люка опустился на стул и сгорбился, устремив стеклянный взгляд в сторону. Он плотно сжал губы, беззвучно пошевелил ими, затем медленно стянул одну перчатку, потом другую. Под ними руки были замотаны в марлю — от ладоней до самых кончиков пальцев, и марля насквозь пропиталась водянистыми пятнами засохшей крови: где-то розовой, где-то уже ржаво-бурой. Резкий, оглушительный удар пронзил грудь Имре, и он, выругавшись, опустился перед ним на одно колено.

— Чёрт возьми, — прорычал он, протягивая руки к ладоням Люки.

Люка попытался отдёрнуть их, но Имре поймал его за запястья, крепко сжимая, и внутри у него вскипело что-то яростное, что-то, от чего стало трудно дышать.

— Даже не думай. Сиди смирно.

Люка издал прерывистый звук, закусил губу, но лишь опустил голову и коротко кивнул. И сидел неподвижно, пока Имре разматывал марлю, работая осторожно и стараясь быть как можно нежнее, хотя каждый раз морщился, когда Люка вздрагивал и шипел от боли. Под бинтами открылись покрасневшие ладони, покрытые волдырями. Они были изрезаны, кожа разорвана снова и снова — наполовину зажившая лишь затем, чтобы вновь быть содранной. Из тонких ран и налившихся волдырей, готовых лопнуть, всё ещё сочилась кровь. Имре молча смотрел на эти тонкие руки, лежавшие в его ладонях, чувствуя, как ноет сердце и сжимается горло.

— Господи, Люка.

Люка шумно сглотнул.

— Это нормально, — тихо сказал он. — Появятся мозоли, и тогда это перестанет происходить.

— Это не нормально. — И вдруг та странная запинающаяся походка обрела смысл. Имре выругался про себя, осознав, как долго Люка заставлял себя работать через боль. — Покажи мне ноги.

Люка не двигался, не отводил взгляда, но и не мешал Имре развязать шнурки на его ботинках, снять их и отставить в сторону. Имре боялся того, что увидит под двумя слоями носков. Он снял одну пару, затем другую и обнаружил ещё больше окровавленной марли, а под ней — подошвы Люки, превратившиеся в кровавое месиво из содранной кожи и обнажённой плоти.

— Люка. — Имре осторожно взял тонкие лодыжки, поворачивая ступни, чтобы увидеть весь масштаб повреждений. — Почему ты не сказал мне?

— Я… я не хотел тебя беспокоить. Я хотел иметь возможность работать.

Губы Люки задрожали, и он весь сжался. Имре не мог вынести этого. Не мог. Он отпустил его лодыжки, уронил голову ему на колени, обхватил руками за талию и изо всех сил боролся с жжением в глазах, с тем, чтобы не сломаться, когда его андьялка причинял себе боль и не доверял Имре настолько, чтобы позволить ему о себе позаботиться.

— Ты упрямый маленький кот, — хрипло сказал он, прижимаясь лицом к бёдрам Люки. — Ты никогда меня не беспокоишь. Тем более этим. Что, если бы у тебя началась инфекция?

Люка прильнул к нему лишь мгновение спустя, и тыльная сторона его мягкой ладони легла на волосы Имре.

— Я обрабатывал их спиртом…

— Я должен был заметить, что его становится меньше. — Имре закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. — Ты не встаёшь на ноги. Две недели.

— Что? — Он скорее почувствовал, чем увидел, как Люка напрягся. — Но… я всё ещё могу помогать…

Имре поднял голову, встречаясь с ним взглядом.

— Не так, — твёрдо сказал он. — Я не позволю тебе причинять себе ещё больше вреда. Мозоли появляются, когда волдыри успевают зажить. А ты лишь накладывал новую травму поверх старой. С этим покончено.

Лицо Люки вытянулось, глаза наполнились слезами. Имре вздохнул, протянул руку и костяшками пальцев осторожно смахнул бусинки, набухшие на тёмных ресницах.

— Всё, что мне осталось сделать, — утеплить дом к зиме и перевести кур в зимний курятник, Люка. Я справлюсь один. Оставайся дома. Отдыхай.

— Я… я не хочу быть для тебя бесполезным…

— Ты не бесполезен. — Имре улыбнулся. — Даже если не пошевелишь и пальцем, ты всё равно не сможешь стать бесполезным.

Люка сжал губы, затем едва слышно прошептал:

— Я могу хотя бы убирать в доме и готовить?

— Люка.

— Пожалуйста.

— Люка.

— Я сойду с ума, если две недели просижу в этом доме без дела. — Люка нервно улыбнулся. — Пожалуйста, Имре.

— Хорошо. Но… — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Только лёгкая работа. Ничего, что ухудшит состояние твоих рук. Всё, что можно делать сидя, — делай сидя. У меня на чердаке есть несколько высоких табуретов, подходящих к плите; сегодня вечером я их спущу. — Он увидел, как Люка уже собирается спорить — по сжатой челюсти и вспыхнувшему упрямству в глазах, — и оборвал его прежде, чем тот успел открыть рот: — Пообещай мне. Только лёгкая работа. И не в ближайшие несколько дней, пока тебе не станет лучше.

Люка тяжело вздохнул.

— Обещаю.

— Хорошо. — Имре откинулся на пятки, затем поднялся. — Я наберу тебе ванну с английской солью. Она поможет ранам подсохнуть и быстрее зажить, а потом мы обработаем их заново.

— Но…

— Я бы на твоём месте не спорил, Люка. — Имре посмотрел в эти влажные зелёные глаза, и сердце сжалось. Он не знал, злится ли на Люку, на себя или просто разваливается изнутри от одной мысли о том, что Люка страдает. Но гнев кипел где-то под поверхностью, смешиваясь с тревогой в хаосе эмоций, с которыми Имре не привык иметь дело и не знал, как справляться. И меньше всего ему хотелось хоть немного поддаться этому чувству — потому что он не был уверен, что сумеет остановиться, если оно наконец вырвется наружу.

— Просто не надо.

Люка ничего не ответил. Он лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами, но через мгновение кивнул, опустив ресницы.

Имре откинул его волосы назад, убирая их так, чтобы мягкие чёрные пряди струились поверх лепестков крокуса, затем развернулся и вышел из комнаты, прежде чем поддаться буре внутри и сделать то, чего делать не следовало.