Глава 46

Люка мог и не помнить Харрогейт, но высокие классические здания казались знакомыми, их архитектура навевала ощущение дома. И когда Имре заехал на парковку у рынка, Люка наклонился, чтобы разглядеть Кембридж-стрит — шумную рыночную суету, где десятки продавцов устанавливали свои прилавки, несколько покупателей уже прохаживались между ними, хотя большинство палаток ещё только наполовину собирали. Зигзагообразная кирпичная кладка улицы была знакомой, чистой и бледной, и смутное воспоминание дразнило его — мелькающие зелёные навесы временных павильонов, вкус булочек, хлопанье и колыхание знамён на ветру. Солнце сквозь навесы, вспомнил он. В детстве он смотрел вверх и видел, как солнце просвечивало сквозь навесы, пробиваясь через крошечные отверстия в ткани. 

— Я был здесь, — тихо сказал он, прижимая пальцы к стеклу.

— Ты приезжал на рынок со мной и помогал. — Имре заглушил двигатель и отстегнул ремень. — Ты сидел на столе и считал сдачу для людей, болтая ногами.

Люка рассмеялся.

— Я этого не помню.

— Это было. Ты был моим талисманом на удачу. Когда ты был там, у меня всегда было больше покупателей.

— Я не кошка!

— Нет?

— Определись. Я ангел или кошка?

Но Имре просто одарил его насмешливым взглядом, покачал головой и вышел из машины. Люка фыркнул, затем тоже покачал головой и выбрался наружу. Поток запахов нахлынул на него, пронизывая острый холод утреннего воздуха: выпечка, свежесрезанные цветы, кожа, терпкие цитрусовые, сено, запах скота, краска для тканей, шипящее мясо со специями, так много всего, что у него закружилась голова, густого и почти ошеломляющего, как и сам шум — люди болтали и перекликались друг с другом, тяжёлые ящики и вещи перетаскивались и с грохотом падали на мостовую, звенели шесты палаток.

Имре со скрипом открыл крышку тента. Люка оторвался от созерцания суеты и скользнул обратно к Имре.

— Где наш прилавок?

— Недалеко. — Имре вытащил корзину и передал её Люке, затем взял ещё две в свои руки, бицепсы напряглись и грозили разорвать рукава. Он встряхнул головой, несколько серебряных прядей упали на лицо. — Сюда.

Люка попытался поднять корзину с яблоками достаточно, чтобы прижать её к груди, и поморщился, когда края врезались в ладони. Он сдержал шипение, когда марля под перчатками протерлась, оставляя тревожно влажное ощущение и резкую боль в руках.

Имре остановился, оглянувшись.

— Ты в порядке? Слишком тяжело?

— Нет. — Люка быстро покачал головой и заставил себя улыбнуться, затем использовал бедро, чтобы приподнять корзину, чтобы он мог обхватить её руками вместо того, чтобы держать за ручки. — Я в порядке. Веди.

Имре задержался, странно глядя на него, затем развернулся и повёл его сквозь толпу. Несколько человек приветствовали Имре по имени, когда они проходили; Имре всегда отвечал кивком и хриплым звуком, но не замедлялся, пока они не дошли до пустого прилавка с маленькой сложенной бумажной табличкой: «Зарезервировано: Имре Клэйборн, ферма Лохере». Имре и Люка разгрузили корзины, затем схватили складную ручную тележку, оставленную под одним из столов, и потащили её обратно к пикапу. Разгрузка заняла несколько минут с тележкой, и за два раза они перенесли каждую корзину, ящик, контейнер и холодильник и сложили их в беспорядочную кучу за передней частью прилавка. Имре развернул тканевый баннер с надписью «Лохере» и стилизованным силуэтом белого цветущего клевера на кобальтово-синем фоне и повесил его на переднюю часть прилавка. 

Люка наблюдал за ним, закусив губу и нервничая, затем оглянулся через плечо. Яркие цвета притягивали его, как серебро енота, а запах выпечки терзал желудок и заставлял слюнки течь. Он теребил рукав.

— Можно я немного посмотрю или я нужен тебе здесь?

Имре поднял взгляд от проверки портативного холодильника, встроенного в боковую часть прилавка, и насмешливо окинул Люку взглядом.

— Голоден?

— Я бы даже не знал, с чего начать. — Он подпрыгивал на носках. — У них есть пироги!

Люка указал на палатку через несколько прилавков, где высокая женщина с выгоревшими на солнце светлыми волосами как раз выставляла свежие, дымящиеся пироги на деревянную стойку. Имре повернул голову, затем усмехнулся.

— Они одни из крупнейших покупателей моих яблок для своих пирогов. Хочешь заглянуть?

— Да!

Люка не возражал против терпеливой снисходительности во взгляде Имре. Он не возражал и против того, чтобы пробираться сквозь толпу к палатке с пирогами, когда массивная фигура Имре прокладывала путь, по которому было легко следовать. Он даже не возражал против очереди, которая уже выстраивалась у палатки с вывеской «Пекарня Шоннесси», написанной весёлым, витиеватым шрифтом.

Но ему очень не понравилось, когда женщина за прилавком заметила Имре, её глаза засияли, дыхание участилось, и она выскочила из-за прилавка и бросилась в его объятия.

— Имре! — воскликнула женщина, крепко обнимая его. — Как я рада! Тебя не хватало на прошлой неделе.

Имре слегка напрягся; Люка не думал, что женщина даже заметила, но Люка заметил. У него заболела челюсть, и он не совсем понимал почему, пока не понял, что скрипит зубами. Он вёл себя иррационально, как придурок, но было трудно не заметить, как женщина смотрит на Имре снизу вверх с пылающими щеками и трепещущими ресницами.

Люка так же смотрел на Имре.

Имре свободно обхватил талию женщины и осторожно отстранил её.

— Доброе утро, Салли, — протянул он. — На прошлой неделе были дела в Лохере. Вы уже открылись?

— Не совсем, но ты знаешь, что тебе всегда рады. — Она улыбнулась, затем взглянула на Люку. Её голос сразу стал приторным, будто ему было пять лет, когда она сказала: — А это кто? Ты привёз племянника, Имре?

Люка ощетинился, закипая, открыл рот, чтобы огрызнуться, но Имре плавно перехватил беседу.

— Друг семьи, — пророкотал он. — Ты не помнишь Уордов из города? Это их сын.

— О, ты сын Люсии! — Она рассмеялась. У неё был красивый смех; она была красивой женщиной чуть за тридцать или ближе к сорока, с той особой утончённостью, которая превращала появляющиеся линии на её лице в знаки грации, и при этом обладала непринуждённой, дружелюбной открытостью, на которой Люка пытался сосредоточиться вместо внезапного желания откусить ей лицо. По крайней мере, узнав его, она убрала приторность из голоса, оставив тёплую фамильярность. — Ты такой же красивый, как твоя мать. Я ужасно завидую этим ресницам.

Он заставил себя улыбнуться, хотя это больше походило на оскал.

— Такой же эффект можно купить в тюбике «Мейбеллин».

Салли уже протянула руку, но остановилась, моргнула и перевела взгляд с Имре на Люку и обратно, будто ища у кого-то из них подсказку. Люка мысленно пнул себя. Чёртов придурок. Он глубоко вдохнул, разжал зубы и протянул руку в знак извинения, снова пытаясь улыбнуться.

— Простите. Я Люка.

Она помедлила, но пожала его руку, улыбка вернулась, хотя и настороженная.

— Приятно познакомиться, Люка…

Имре окинул Люку долгим взглядом, приподняв бровь, и Люка изо всех сил старался не сжаться. Но Имре только вздохнул и переключил внимание Салли:

— Люка хотел попробовать один из ваших пирогов. Мы почувствовали запах, как только вышли.

Салли просияла.

— О, конечно! Прошу сюда.

Люка отстал, покусывая нижнюю губу, в животе тяжело. Но затем Имре поймал его взгляд и кивнул, едва заметно подзывая его, и даже если Люка был чертовски смущён… он не мог сказать «нет», когда Имре звал.

Настороженность Салли исчезла, когда она с гордостью демонстрировала ряд свежих пирогов, только что из печи, рассказывая о своём процессе, ингредиентах, экспериментальных вкусах с явным удовольствием от работы и таким воодушевлением, что её трудно было не полюбить. И она чуть не сияла, когда нарезала маленькие кусочки для Люки и Имре, и Люка попробовал черничный крамбл и чуть не растаял, когда сладко-терпкая черника, сахар и тесто взорвались на его языке восхитительной волной, — пока Имре довольно урчал, пробуя кусочек орехового штруделя. Имре и Люка обменялись образцами, подсовывая друг другу кусочки то одного, то другого, пока они не рассмеялись, а Салли сияла от гордости, и вдруг её стало совсем не трудно любить.

Особенно когда Имре обсудил с ней поставки, а Люка последовал за ним обратно к прилавку Лохере… и понял, что в первый час после открытия реакция Салли на Имре была далеко не редкостью. 

Он едва успел помочь Имре выставить самые красивые корзины с яблоками, перемежая их кусками козьего сыра в ткани и прозрачными золотистыми банками с мёдом, как начала выстраиваться очередь. Он предложил выставить дегустационный набор, и когда Имре согласился, Люка занялся тем, что выбрал по одному маленькому кусочку сыра каждого вида и нарезал их карманным ножом Имре. Поэтому он сначала не заметил, как длинна очередь у прилавка Лохере, когда люди вливались и выливались из толпы. Но особенно его внимание привлёк высокий, визгливый смех. Он поднял взгляд и увидел, как румяная женщина с тонким носом и милой короткой стрижкой, выбирая яблоки, краснела и хихикала, поглядывая на Имре из-под ресниц. Люка приподнял бровь, сдерживая улыбку. 

Потому что Имре даже не замечал.

Этот чёртов идиот. Всё его внимание было сосредоточено на яблоках, на том, чтобы выбрать самые лучшие и упаковать для неё ровно дюжину, пока она намекала ему снова и снова. И она была не первой и не последней; Люка не мог не наблюдать, стараясь не быть слишком заметным, как вереница кокетливых улыбок, завлекающих комментариев и «случайных» прикосновений рук при передаче купюр проходила перед ним парадом. Он просто держал рот на замке, держался позади, обновлял дегустационные наборы и приносил всё, что просил Имре, — от пластиковых пакетов до стяжек, от стаканчиков для молока до нового бланка для чеков, пока товар таял с каждой минутой, с каждым часом.

К обеду поток покупателей схлынул, когда люди разбрелись покупать готовую еду в ларьках с кебабом, пирогах Салли и там, откуда доносился восхитительный запах свежего хлеба. Люка наконец смог присесть — всё это время он заменял товар на полках, которые постоянно раскупали, пока Имре занимался расчётами и общался с глазеющими покупателями. Но теперь Люка опустился на ящик, стараясь не поморщиться, — как только он перестал стоять, больные, ноющие ноги запылали. Рукам было не лучше, но по крайней мере перчатки и бинты защищали их от дальнейшего повреждения и служили барьером между ним и едой. 

Имре задумчиво посмотрел на него, затем опустился на край одного из столов.

— Ты в порядке?

— Не ожидал, что будет так людно. — Люка рассмеялся, откинув волосы с лица. — Я в порядке.

— Хочешь чего-нибудь поесть?

— Не уверен, что я могу себе здесь что-то позволить.

— Я принесу тебе что-нибудь. — Имре задержал на нём взгляд, и Люке пришлось отвернуться от этих пристальных глаз.  — Ты выглядишь уставшим. Отдохни. Я вернусь.

— Хорошо, — сказал Люка, не сдержав улыбки, когда Имре поднялся и зашагал прочь своей длинной, уверенной походкой, которая выделяла его в любой толпе. 

Так было лучше, подумал он. Они работали бок о бок неделями, но не вместе. Даже если из-за потока покупателей не было много времени, они разговаривали легко и свободно, и с каждым разом становилось всё легче смотреть на Имре без желания свернуться калачиком и плакать.

Ему следовало извиниться давным-давно, подумал он.

Может быть, его отец был прав, и ему действительно нужно было повзрослеть.

Он расслабился, наблюдая за прилавком чуть поодаль — скорее загоном, где резвились и брыкались пушистые коричневые и белые ослики, а родители подводили детей, чтобы те протянули руки и попытались погладить непослушные пушистые комочки. Люка улыбнулся про себя, потянулся на солнце и дал телу расслабиться, глядя и думая, что он мог бы счастливо провести остаток дня вот так, впитывая тепло и слушая фырканье и ржанье осликов.

Но вскоре Имре вернулся со стопкой пенопластовых контейнеров в одной руке и двумя стеклянными бутылками лимонада, свисающими с пальцев. Он опустился на ящик и пододвинул другой, чтобы использовать его как стол, разделив контейнеры между ними. Люка открыл один и нашёл там дымящийся гирос из ягнёнка с густой сметаной и зеленью, с солёным картофелем, а в другом огромный кусок черничного крамбла Салли. Он проглотил слюну и поднёс переполненный гирос к губам, чтобы откусить огромный кусок.

И чуть не подавился, когда Имре мягко спросил:

— Так… Салли тебя чем-то обидела?

Люка закашлялся, проглотил, затем вытер рот тыльной стороной ладони, покраснев и уставившись на Имре, затем отвернулся. Значит, это не было забыто.

— Она назвала меня твоим племянником, — пробормотал он.

— И я её поправил.

— Она пускала слюни на тебя.

Имре нахмурился, странно глядя на Люку, и поднял толстый хрустящий ломтик.

— Нет. У неё был сухой рот. — Когда Люка уставился на него, Имре озадаченно склонил голову. — Что?

— Боже мой. — Люка не мог сдержать смеха. — Ты просто камень. У тебя камни в голове. У тебя мозги вытекают через бороду. 

Как Имре мог не… как он мог быть таким… Люка провёл рукой по лицу, застонав. Тупица. Совершенный тупица. 

— Не только сыр привлекает длинные очереди, Имре.

— …нет?

— Как ты дожил до взрослой жизни? — Люка вздохнул, с нежностью глядя на Имре. — Они с тобой флиртуют. Они все с тобой флиртуют. А ты абсолютно ничего не замечаешь.

Имре покраснел, смуглую кожу залил глубокий румянец. Он хрипло пробормотал что-то себе под нос.

— Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышал.

— Не хочешь — не верь. — Люка усмехнулся и отправил в рот кусок ягнёнка. — Я просто посижу, посмотрю и посмеюсь.

С кислым ворчанием Имре отвернулся — но через мгновение, так и не встретившись взглядом с Люкой, он потянулся за чем-то, спрятанным под одним из пенопластовых контейнеров, чего Люка не заметил: нежный фиолетовый крокус, бледный в центре и переходящий в более тёмный, яркий фиолетовый по морщинистым краям лепестков. Люка с любопытством смотрел, затем замер. Его грудь сжалась, когда Имре наклонился и вплёл цветок в его волосы, устроив его прямо над ухом. Прохладное прикосновение лепестков, влажных от росы, коснулось его виска, а стебель затерялся среди волос. Эти грубые пальцы скользнули по его виску, по верхнему изгибу уха, почти коснулись щеки, и Имре отстранился. Люка замер, не в силах пошевелиться. Тепло зародилось в центре груди и дрожью поднялось к лицу, так что даже полуденное солнце не могло сравниться с жаром под его кожей.

«Имре…?» — хотел спросить он, но слишком боялся открыть рот, боялся думать, боялся гадать, что это может значить. Зная Имре, это могло быть просто невинным, добрым капризом. А Люка не мог хотеть, не мог желать, не мог снова позволить своему сердцу разбиться. 

И поэтому он ничего не сказал. Имре опустил взгляд — почти так, будто избегал смотреть на Люку, — и произнёс: 

— Ешь, пока покупатели не вернулись. — Он взял свой гирос, затем добавил низким, раздражённым голосом: — И смеяться будет не над чем.