Глава 45

Загрузить корзины с яблоками в кузов пикапа оказалось самой лёгкой частью — даже сквозь перчатки и марлю под ними края корзин впивались в ладони, заставляя Люку стискивать зубы, чтобы не зашипеть от боли там, где Имре мог услышать.

Люка привыкал игнорировать боль.

Он не думал, что когда-нибудь научится игнорировать Имре.

Он не сводил глаз с земли, пока Имре пересчитывал корзины, несколько тяжёлых запечатанных ящиков, гремящие холодильники, выпускающие дымные струйки холодного испарения, и ящик с закрытыми банками. Затем они вместе натянули тент над кузовом и закрепили зажимы, превращая пикап в закрытый отсек.

Но когда Имре сел за руль, Люка замер, глядя на ручку пассажирской двери.

Ехать до города было недалеко. Это… не должно быть так плохо.

А потом Имре будет занят, и, возможно, ему вообще не понадобится помощь Люки, так что, может быть, стоило остаться здесь и…

— Едешь? — спросил Имре.

— …Конечно, — пробормотал Люка и открыл дверь.

Он забрался на пассажирское сиденье и принялся возиться с ремнём безопасности. Ему понадобилось шесть попыток, прежде чем он наконец пристегнулся. Имре терпеливо ждал, не заводя двигатель, пока Люка не устроился на месте и не прижался к двери, глядя в окно.

Он сказал себе, что не чувствует запаха Имре.

Не чувствует.

Не слышит каждого его движения.

Ни единого.

Чёрт.

Чёрт.

Он закрыл глаза, когда пикап выехал с подъездной дороги на шоссе. Дрожь двигателя, проходящая через тело, вызывала тошноту, превращая страх и тревогу в животе в жидкий, дрожащий комок.

Он полез в карман за телефоном и наушниками, но остановился, глядя на них.

Он не мог продолжать так.

Отгораживаться от Имре. Избегать его.

Имре не был тем, кто всё испортил. Такое поведение лишь наказывало его за то, чего он даже не сделал.

Но Люка не знал, что сказать. Не знал, с чего начать.

Он закрыл глаза, сжимая шнурок наушников в пальцах, перебирая возможные слова. Но всё, что он смог выдавить, было лишь едва слышным шёпотом:

— Я ненавижу это.

— Мм? — Имре покосился на него. — Ненавидишь что?

— Тишину.

Люка закусил губу, потянул за шнурок наушников, теребя его пальцами.

— Ты больше не разговариваешь со мной.

Имре ничего не ответил. Люка рискнул взглянуть на него краем глаза, но тот смотрел только на дорогу. Отстранённый, задумчивый. Пальцы легко барабанили по рулю.

Наконец он сказал:

— Ты не выглядел так, будто хочешь разговаривать.

Он кивнул на руки Люки, которые снова теребили спутанные провода.

— А через это трудно разговаривать.

— Да, я…

Люка сжал губы. Шнурок наушников оказался так сильно намотан вокруг пальцев, что сначала появилась резкая боль, а затем онемение, когда замедлилось кровообращение.

— Наверное, я просто устал. И много думал.

— О чём-то, чем ты хочешь поделиться со мной?

— О том, что тебе не нужно слышать.

Люка поднял голову и заставил себя посмотреть на Имре.

Заставил себя быть смелым.

— Я вёл себя как мудак. Игнорировал тебя.

Он провёл языком по пересохшим губам.

— Прости.

Уголки губ Имре дрогнули в лёгкой улыбке. Он не отрывал взгляда от дороги, но напряжение вокруг его глаз немного исчезло.

— Тебе не нужно извиняться.

— Может, и нет. Но я должен.

Люка сглотнул.

— Я… я напортачил. Не слушал тебя. Был несправедлив.

— В чём?

Он не смог ответить.

Не тогда, когда сердце ревело громче любых слов. Не тогда, когда дыхание стало коротким и поверхностным.

Он прижал ладонь к груди и отвернулся к окну.

Он не заметил, сколько прошло времени. Только то, что крыши Харрогейта уже показались за следующим холмом, а грунтовка под колёсами сменилась асфальтом.

— Неважно, — тихо сказал он.

Он хотя бы извинился.

— Ты серьёзно сказал, что мы всё ещё друзья?

— Конечно, — ответил Имре без колебаний. — Почему бы нам ими не быть?

Люка слабо улыбнулся.

Тревога в животе немного отпустила, оставив после себя только кислую, горькую тоску.

Конечно.

Потому что это был Имре.

— Без причины, — тихо сказал он. — Так что это за рынок?

— Ты не помнишь еженедельный фермерский рынок? — Имре нахмурился. — Я должен был поехать туда на прошлой неделе, но мы были заняты.

Люка покачал головой.

Он пытался вспомнить рынок, но Харрогейт оставался лишь смутным воспоминанием о чаепитии в каком-то слишком шикарном месте, где родители заставляли его носить хорошую одежду. И всё это перекрывалось воспоминаниями о Лохере и горьким ощущением, что если бы они никогда не уехали из Харрогейта, родители, возможно, не перестали бы любить друг друга.

— Я, если честно, почти ничего не помню о городе. Думаю, я просто заблокировал это.

Он пожал плечами.

— Когда я сошёл с поезда, мне казалось, что я никогда здесь не был. Ничего не казалось знакомым, пока я не добрался до Лохера. Только этот ужасный вокзал.

— Ты был маленьким, когда уехал, — мягко заметил Имре. — Я заранее забронировал место. Мы будем продавать лишние яблоки, пока они свежие, и немного мёда, который я разлил по банкам до твоего приезда. Я встречусь с покупателями, которые заберут навоз из козлятника. Возможно, получится что-нибудь обменять. Обычно я меняюсь с Колдуэллами — они дают свежее сено, потому что я не выращиваю своё. Но в этом сезоне у них сгнила половина урожая из-за сырости, так что им нечем делиться. Рынок — хорошее место, чтобы встретиться с другими фермерами и обменяться тем, что нужно.

— То есть… ты продаёшь дерьмо? — Люка сморщил нос. — Фу.

Имре рассмеялся, тихо и коротко.

— Не «фу». Козий навоз — отличное удобрение. Лучше коровьего или конского. В нём больше питательных веществ и ниже уровень кислотности.

— …Научные объяснения не делают это менее отвратительным.

— Это природа.

— Природа отвратительна, — твёрдо заявил Люка.

Это вызвало ещё один приступ смеха.

— Ладно, если ты так считаешь, андьялка.

Андьялка.

У Люки перехватило дыхание.

Он не слышал этого прозвища неделями. Ничего, кроме короткого «Люка», сказанного, чтобы привлечь внимание, а затем сухих инструкций, которые он едва успевал выполнить, прежде чем снова убежать в работу.

Он не выносил это слово.

Потому что оно заставляло его хотеть быть ангелом Имре.

Хотеть быть…

Остановись.

— Я говорю, что это отвратительно, — выдавил он и сумел улыбнуться, даже если губы дрожали. — И что ты всё ещё продаёшь дерьмо.

— Да, Люка, — ответил Имре с терпеливым, усталым весельем. — Я продаю дерьмо.

Люка фыркнул прежде, чем успел остановиться. Смех неожиданно сорвался с него, царапая горло, но вместе с ним исчезло напряжение в груди.

А потом засмеялся и Имре.

По крайней мере, они могли смеяться, ослабляя дни и дни молчаливого напряжения. По крайней мере, они снова разговаривали. По крайней мере, Имре принял его извинения. По крайней мере, Люка не потерял своего друга.