Глава 4/2

Ник не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько физически и морально истощённым.

Он потерял сознание по пути на компьютерную томографию, очнулся в приёмном покое и после большого количества жидкости и лекарств всё же прошёл сканирование. Джек был уверен, что у Ника развилась лёгкая посттравматическая реакция на лифты. Ник пытался это отрицать, пока ему снова не пришлось ехать на лифте наверх. Выйдя из кабины, он весь взмок и дышал так поверхностно, что на мгновение мир перед глазами потерял краски. Мысль о том, что теперь у него может развиться боязнь лифтов, его расстраивала.

Впрочем, времени зацикливаться на этом у него не было: стоило ему войти в палату, как мать, бабушка и сестра набросились на него. Они суетились вокруг него, трогали его за руки и плечи, осторожно обнимали и снова и снова спрашивали, всё ли с ним в порядке.

Он хотел поехать домой и отоспаться в собственной постели, но спорить с Джеком насчёт госпитализации не стал, тем более что едва мог поднять руку, чтобы расписаться электронной ручкой.

Его мать сидела рядом и снова и снова гладила его по волосам:

— Малыш, мы не будем долго тебя задерживать, тебе нужно отдохнуть. Эммануэлла останется с тобой на ночь, а мы с мамой вернёмся утром, первым делом.

— Я испеку тебе ананасовый перевёрнутый пирог, — объявила бабушка Эмерсон, опираясь на трость у изножья кровати.

Это был его любимый пирог — пышный кекс в форме кольца, который она пекла ему на день рождения и летом, когда к ним приезжали важные гости. Маленьким он ел его, сидя на высоком стуле у кухонной стойки и болтая ногами, закрывал глаза, а от сахара и фруктов всё внутри словно начинало дрожать. Он вздыхал, зажмуривался и говорил: «На вкус как Гавайи, бабушка!»

Она дразнила его, спрашивая, откуда он знает, если никогда там не был. Он всегда уверял, что знает точно, и когда-нибудь отвезёт её туда, чтобы они могли проверить вместе.

Обещание он так и не сдержал, но бабушка всегда пекла ему этот пирог, когда хотела показать, что любит его.

Он улыбнулся ей, чувствуя, как сжимает горло:

— Я съем его целиком.

Она легонько шлёпнула его по ноге:

— Поделишься с теми, кто о тебе заботится. И оставишь немного врачу, который был с тобой там. Это ведь тот самый, кто был твоим другом, когда вы были моложе?

Теперь его сердце сжалось уже по другой причине:

— Да. Это он.

Мать продолжала гладить его по волосам и лицу:

— Я думала, что больше тебя не увижу. Я так рада, что ты в безопасности, малыш.

Нику было тяжело от мысли о том, как сильно он заставил её волноваться. Он взял её за руку и сжал:

— Я найму независимую компанию, чтобы проверить безопасность всей больницы, мама. Никто не должен больше через такое проходить. Если мы не сможем отремонтировать это здание, построим новое.

В её глазах стояли слёзы. Она похлопала его по щекам:

— Посмотри на моего мальчика. Ты едва выбрался из собственной передряги, а уже думаешь, как защитить других. Прямо как твой отец.

Грудь Ника распирало от гордости, но вместе с ней пришла и горькая боль.

Эммануэлла, стоявшая по другую сторону кровати, жестом попрощалась с его матерью:

— Ладно, всё. И Саймон, и доктор Ву сказали, что ему нужно отдохнуть. Если вы обе останетесь, он так и будет пытаться вас успокоить. Оставьте его мне, выспитесь, а завтра ещё успеете его побаловать.

— Ладно. — Аниях поцеловала Ника сначала в одну щёку, потом в другую, а затем в лоб. — Спи хорошо, слышишь?

— Я почти уверен, что мне дадут что-нибудь, чтобы уснуть, если будут проблемы. — Ник улыбнулся ей. — Идите.

Объятие бабушки было одновременно мягче и острее, и Ник закрыл глаза, впитывая её успокаивающий запах, прежде чем она отстранилась. Бабушка Эмерсон погрозила пальцем сестре Ника:

— Ты позвонишь нам, если ему что-нибудь понадобится.

Эммануэлла подняла руки:

— Как только понадобится, обещаю. А теперь идите. Я справлюсь.

Как только они ушли, Ник уронил голову на подушку и медленно выдохнул.

Эммануэлла откинулась на спинку стула, но оставила руку рядом с его рукой на кровати:

— Ты в порядке? Принести тебе что-нибудь или дать немного побыть одному?

— Я не знаю, чего хочу. Сейчас ничего не кажется настоящим. — Писк монитора, следившего за его давлением, и время от времени жужжавшая капельница почему-то успокаивали, словно служили якорями. — Я не могу перестать думать о том, как мы чуть не сгорели заживо в этой чёртовой шахте лифта.

— Да. Я рада, что тебе об этом не сказали.

Ник тоже. Он потёр здоровой рукой больное плечо. Ему дали достаточно обезболивающего, чтобы теперь оно лишь слегка ныло, но он был рад, что боль всё ещё оставалась — ещё одна связь с реальностью.

— С Джаредом всё в порядке? Ты что-нибудь о нём слышала?

— Насколько я знаю, да. — Она помедлила, словно собиралась сказать что-то серьёзное, но в итоге лишь спросила: — Хочешь его навестить? Он в соседней палате.

Сердце Ника пропустило удар. Да, он хотел. Но…

— Не думаю, что смогу встать. Я совершенно вымотан.

— Я могу дать тебе поспать.

— Я хочу ещё немного поговорить, если можно.

— О чём?

«Я хочу поговорить о Джареде. О том, что я к нему чувствую. О том, что хочу быть с ним, но не знаю, как к этому подступиться».

Это был не первый раз, когда он едва не признался Эммануэлле — такое случалось и в школе, и в колледже. Но впервые по-настоящему поговорить с ней об этом он захотел где-то в середине двадцатых, после третьей попытки встречаться с женщиной. Когда она пригласила его подняться к ней, он отказался, потому что прекрасно понимал, что обманывает её. Но испугался. И ещё очень долго умудрялся заглушать всё это работой.

Что, если бы он умер, так и не рассказав ей правду? Так и не позволив себе прожить эту правду?

Но если он был слишком вымотан, чтобы встать с кровати, то для признания, даже Эммануэлле, сил у него тем более не было.

«Скоро. Я расскажу ей. Скоро».

— Поговори со мной о чём угодно.

— Хочешь поговорить о чём-нибудь глупом или об аварии?

Боже, как ему хотелось ей всё рассказать. Сейчас это почему-то не казалось таким страшным. Может, дело было в лекарствах, которые ему дали? Возможно, стоило этим воспользоваться.

А может, и нет.

Он не мог решить.

В дверь постучали, и в палату с улыбкой вошёл Саймон Лейн:

— Привет. Я не помешаю?

— Нет. — Это Ник ещё мог ответить. — Тебе нужно провести ещё какие-нибудь обследования?

— Нет, пока нет. Вообще-то, я пришёл как своего рода посредник. Джаред хотел зайти поздороваться, но не хотел беспокоить тебя, если ты слишком устал. Ты готов к посетителям?

«Джаред».

Весь дух Ника взлетел, и дыхание перехватило.

— Да. Звучит хорошо.

«Более чем хорошо. Это фантастично».

Улыбка Саймона стала шире:

— Тогда я приведу его. Это займёт несколько минут: мне нужно пересадить его в инвалидное кресло и пристроить капельницу, чтобы он мог передвигаться. Хотя, думаю, доктор Ву скоро позволит ему её снять.

Как только дверь закрылась, Эммануэлла приподняла бровь:

— А я думала, ты слишком устал.

— Ну. Он идёт ко мне. Это другое.

Трепет сжал ему грудь. Не слишком ли много он сказал? Не слишком ли взволнованно прозвучал? «Две секунды назад ты был готов признаться ей. Куда делся весь этот пыл, мужик?» Но вернуть его он уже не мог. Это была старая привычка или признак того, что он действительно не готов? Одна только мысль о том, что его раскроют, наполняла его тем же страхом, который он испытывал всегда.

Он закрыл глаза.

Эммануэлла наклонилась и свободной рукой взъерошила ему волосы:

— Ладно. Но ненадолго, понял?

— Понял.

Дверь палаты открылась, и Ник сел, всё ещё ошеломлённый и отстранённый, как и всё время после лифта, но теперь причина была в том, что в комнату вкатили Джареда. Оуэн придерживал дверь, пока Саймон ввозил его.

На Джареда было почти странно смотреть. Часами они провели вместе в полной темноте, касались друг друга, разговаривали, не имея возможности увидеть друг друга — если только телефон Ника не освещал что-нибудь вокруг. Под конец спасатели спустили им фонарь, но и тогда света было совсем немного.

Не то чтобы Ник не знал, как выглядит Джаред. Не то чтобы весь вечер в загородном клубе он не изучал его взглядом. Но видеть его сейчас, в больничной рубашке, с капельницей, как у самого Ника, с кожей бледнее обычного, с усталостью, проступавшей во всём его облике, было почти нереально. Словно он всё ещё спал.

Но это был Джаред, и Ник был рад его видеть.

Ник невольно задумался, как Джаред видит его.

Улыбка Джареда была усталой, слегка застенчивой:

— Привет. Как ты?

«Напуган. Истощён. Растерян. Странно одинок. Боюсь снова ездить на лифтах. Скучаю по тебе».

— Нормально. А ты?

— Хорошо.

Эммануэлла поднялась и похлопала по кровати:

— Я пойду возьму себе кофе в автомате. Вы, мальчики, не торопитесь.

Оуэн оживился:

— Нет, давай я принесу тебе из комнаты для врачей. У нас там кофеварка Keurig. И кофе бесплатный. Пойдём.

Они ушли вместе, а Саймон, подогнав Джареда к кровати Ника, последовал за ними: 

— Я буду у поста медсестёр. Зайду позже, но если понадоблюсь раньше, звоните.

Как только Саймон закрыл дверь, они остались одни.

Джаред заговорил первым:

— Как ты на самом деле? С плечом всё в порядке?

Ник машинально коснулся его:

— Ноет, но ничего серьёзного. Переломов нет, только много растянутых сухожилий. Джек дал мне хорошие обезболивающие. — Он поджал губы, потом добавил: — Для меня хуже всего была поездка на лифте туда и обратно, к томографу. Оба раза меня накрывало.

Джаред слегка побледнел:

— Я об этом не подумал. Как же ужасно. Не знаю, смог бы я на твоём месте. Я, чёрт возьми, спущусь по лестнице, когда меня выпишут, чего бы там ни требовали правила перевозки пациентов.

Нику было так хорошо просто сидеть рядом с ним. Часть его хотела поговорить о том, что началось между ними в лифте, но эта тема казалась слишком тяжёлой.

— Приятно поговорить с тобой при свете, без накренённого пола и ощущения, что смерть вот-вот придёт за нами.

Он пожалел, что упомянул последнее. Это было слишком мрачно и сразу разрушало лёгкое настроение. Но Джаред сумел его вернуть:

— Да. Хотя ужасно ли, что я скучаю по тому, как ты меня обнимал?

Ник не смог сдержать улыбку. Как же смело. Но Джаред всегда был таким.

Он протянул руку и раскрыл ладонь, приглашая его.

Джаред взял её, вложив свою ладонь в ладонь Ника. Это была рука с капельницей — ещё одно напоминание о том, что сейчас они оба пациенты.

Слова, которые Ник хотел сказать, сами вырвались наружу:

— Я уже устал думать о работе, которая ждёт меня после всего этого.

Джаред крепче переплёл их пальцы:

— Можно я кое-что предложу?

Смесь смелости и нерешительности в его голосе заставила что-то внутри Ника довольно замурлыкать.

— Да? Слушаю.

— Как врач, я думаю, тебе нужно уделять больше внимания тому, что помогает тебе расслабиться.

Нику пришлось сдержать смех. Джаред уже говорил нечто подобное в лифте, и это явно было заигрывание. Он приподнял бровь:

— Как мой врач?

— Как врач. — Джаред покраснел, и Ник понял, что теперь это было уже не столько заигрывание, сколько искреннее признание. — А как твой друг… — Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Ника, и взгляд его стал смелее. — Я думаю, тебе нужно хоть иногда быть эгоистом и заботиться о себе.

«Так и не скажет прямо, да?» Ник приготовился ждать.

— Хм. И как, по-твоему, я должен это делать?

Вот она, упрямая дерзость, которая одновременно и бесила Ника, и притягивала его:

— Я думаю, тебе нужно место, где ты сможешь расслабиться и быть собой. Кто-то, рядом с кем ты сможешь быть полностью собой, во всех смыслах. — Он чуть приподнял подбородок. — Я хочу быть этим человеком. Таким, каким был раньше. Только на этот раз я не испорчу всё.

Сердце Ника вдруг сильно забилось, и у него перехватило дыхание. Он перестал игриво поддразнивать Джареда и просто ждал, пока тот договорит.

Джаред крепче переплёл их пальцы и, несмотря на тяжёлый, затуманенный взгляд, не отводил глаз:

— Прости меня за то, как я вёл себя с тобой, когда мы были молоды, за то, как мы расстались. Эти извинения давно назрели, но я тебе их должен. Я был неправ во всём. Я хотел помочь тебе стать собой — полностью и для всех, — чтобы ты увидел, что они всё равно будут тебя любить. Но теперь я понимаю, что тебе нужно было совсем другое, и уж точно не такая поддержка. Я вёл себя неуклюже, а потом, когда понял, как всё испортил, позволил стыду держать меня подальше от тебя. Я превратил его в горечь и тоску, покрыл ими всё таким толстым слоем, что уже не был уверен, что что-нибудь сможет его пробить. Пока ты не обнял меня в темноте шахты лифта, защищая меня, ставя меня выше себя. Я этого не заслужил.

— Любовь не имеет отношения к заслугам.

Джаред резко вдохнул и уставился на Ника с приоткрытыми от удивления губами.

«Приятно было это сказать», — решил Ник. Он приподнял брови и скривил губы в полуулыбке:

— Что, удивлён?

Но теперь уже Ник был потрясён, когда Джаред опустил голову и вытер глаза. Заговорив, он дрожащим голосом сказал:

— Конечно, я удивлён. Почему я должен был ожидать этого после стольких лет? После того, как я себя вёл? — Он снова вытер глаза, потом потянулся за салфеткой на столике Ника. — Не могу поверить, что ты это сказал. — Он высморкался. — Хотя, вообще-то, могу. Ты не изменился.

— И ты тоже.

Бросив салфетку в мусорную корзину, Джаред взял Ника за руку и поднёс её к губам, не сводя с него взгляда:

— Ник, я хочу быть с тобой. Мне всё равно, как это будет. Мне всё равно, какие у тебя условия. Я думаю, с той жизнью, которую мы сейчас ведём, скрывать отношения будет почти невозможно, но я справлюсь. И я никогда больше не попрошу тебя делать то, к чему ты не готов.

Это было то, чего он хотел, разве нет? Быть с Джаредом. И Джаред не просто извинился — он пообещал дать Нику столько времени и пространства, сколько тому понадобится, чтобы открыть эту часть своей жизни на собственных условиях.

Почему же тогда внутри всё равно шевельнулось какое-то беспокойство?

Отбросив странное чувство, Ник притянул Джареда к себе и наклонился вперёд настолько, насколько позволило больное плечо, встретившись с ним в коротком, нежном поцелуе.

— Мы разберёмся со всем вместе, — пообещал он и переплёл их пальцы.