Глава 42

Это не работало.

Люка думал, что сможет заставить себя поверить в эту ложь, если просто продержится достаточно долго. Если будет вести себя так, будто ничего не случилось, пока острота той ночи не притупится и всё не вернётся в норму: тихое тепло, лёгкий смех, поддразнивающие разговоры, уют дома.

Но Лохере больше не казался домом. Не тогда, когда каждый момент, который Люка не заполнял работой и ещё раз работой, возвращал его к той ночи: Имре, ругающийся себе под нос, отстраняющийся от него.

Люка, не надо.

Люка, не надо.

Он вёл себя как полный придурок. Извивался на Имре, пьяный и не соображающий, а потом устроил истерику. Он просто хотел забыть, но его мозг был таким же придурком, как и он сам; хорошие воспоминания были мимолётными, их тепло легко угасало со временем и исчезало в нигде, а всё плохое, что когда-либо случалось, оставалось острым, свежим и ясным.

Как он слушал ссору родителей, свернувшись калачиком в кровати, прижав колени к груди, глядя на пальцы ног и напевая что-то себе под нос, будто это могло заглушить их голоса. Как дети во втором классе дёргали его за волосы, толкали к стенам, обзывали педиком и пидором. Как он заикался перед классом во время выступления в пятом классе и слышал смешки за спиной. Как он всё равно приходил домой с отличными оценками, а родители лишь слегка улыбались и смотрели сквозь него, потому что так старались не видеть друг друга, что перестали видеть и его. Его первую сигарету и то, как его вырвало на ботинки Ксава. Первое пиво и то, как его вырвало на колени Ксава. Как он тайком ускользал из дома и прятался в углах тёмных, сырых, прокуренных гей-баров, надеясь, что кто-нибудь заметит его, но ещё больше надеясь, что никто не узнает его и не расскажет родителям, что он ходит по таким местам.

Как он возвращался домой один, когда все смотрели сквозь него так же, как его родители: униженный и больной от мысли, что он вообще мог подумать, будто кто-то заметит его.

Был Уилл, но…

Он никогда не тешил себя иллюзиями, что был для Уилла чем-то большим, чем удобным вариантом. Но по крайней мере Уилл заставлял его чувствовать себя желанным.

По крайней мере Уилл не отстранялся от него и не рычал: Люка, не надо.

Он закрыл глаза, вцепившись в лестницу, ведущую на сеновал в амбаре возле сада. Ему нужно было остановиться. Перестать пережёвывать каждый момент. Перестать раздирать свою рану глубже. Перестать странно вести себя с Имре и убегать каждый раз, когда тот оказывался рядом. Имре, наверное, уже ненавидит его. Люке просто нужно было перестать всё ухудшать.

Но он не знал как. Каждый раз, когда он ловил взгляд этих тёмных задумчивых синих глаз, когда видел, как Имре двигается с этой лёгкой грацией, когда он смотрел так, будто мог протянуть к нему руку, но отстранялся... его сердце разрывалось на части. 

Его сердце разрывалось на части, хрупкое, как мокрая бумага, и он бежал не от Имре, а от боли желания и жжения отказа.

Это нормально, говорил он себе. Людей отвергают постоянно. Они пытаются, промахиваются, идут дальше. Даже если они влюблены. Даже если…

Остановись.

У него была работа. За последнюю неделю они очистили поля от сорняков, кустарников, ядовитых растений — всего, что могло навредить всеядным и не особенно разборчивым козам. Имре был в амбаре, доил коз, у которых уже заканчивалось молоко после отъёма козлят, но попросил Люку спустить с сеновала несколько старых тюков сена, испорченных сыростью и плесенью, которые всё ещё могли пригодиться для утепления корней яблонь. Если он сосредоточится только на этом, он переживёт сегодняшний день.

А потом свернётся калачиком в кровати и прижмёт подушку к груди, будто сможет облегчить эту боль, если будет давить достаточно сильно — словно жгут наложить на разбитое сердце. 

Он подтянулся на первую перекладину лестницы и зашипел, тут же спускаясь обратно. Чёрт. Подошвы ног начали покрываться волдырями; его носки были слишком тонкими для дней тяжёлой работы в этих ботинках, и даже когда он пытался надевать два слоя, всё равно натирал водянистые пузыри на пятках, суставах пальцев, подушечках ступней. Пока он стоял на ровной поверхности, боль оставалась лишь тупым фоном, но стоило перенести вес на перекладину, как она пронзала его до живота с тошнотворной силой, тяжёлым, мучительным жжением. Он глубоко, дрожаще вдохнул и приготовился попробовать снова.

— Люка? — Дверь амбара со скрипом открылась за его спиной, и голос Имре донёсся до него. — Пока ты там, не мог бы проверить, нет ли запасных вёдер для кормушек? Одна из коз брыкнулась и сбила ведро, расколола его.

Люка напрягся, живот скрутился в свинцовый узел.

— Конечно, — выдавил он, не оборачиваясь, и снова вцепился в перекладины лестницы, подтягиваясь как можно быстрее — подальше от Имре, подальше от взгляда, который он ощущал на себе, с этим печальным вопросом, ставшим почти постоянным в последнее время: невысказанным, но висящим между ними в воздухе. 

Боль пронзила подошвы ног. Он проигнорировал её, проигнорировал жгучее трение, даже когда от боли пальцы ног скрутило, а в уголках глаз защипало. Но когда его нога опустилась, один из волдырей на пятке лопнул. Агония пронзила его, когда сырая кожа натянулась под грубой тканью носка и кожей ботинка. Нога соскользнула. Хватка ослабла.

И мир накренился, а стропила амбара безумно качнулись, когда он начал падать.

Был один сюрреалистический момент, когда он не понимал, что происходит. Мгновение, в котором крыша амбара будто отдалялась в замедленной съёмке, и он видел собственную руку с кристальной ясностью, тянущуюся к перекладинам лестницы, которые уже были слишком далеко, а носки ботинок взлетали вверх как раз за его пальцами. Затем время ускорилось в ужасающей вспышке, пронзившей его ледяным потоком и сотрясшей всё тело, сковав мышцы, когда гравитация сжала его в жёстком кулаке и швырнула вниз. У него была секунда, чтобы свернуться, приготовиться к удару.

Прежде чем он врезался в тепло тела Имре, схваченный стальными обручами рук. Его падение внезапно остановилось, когда Имре поймал его, прижал к груди и развернулся под силой удара, быстро вращаясь, прежде чем, спотыкаясь, остановиться. Тяжело дыша, Имре смотрел на него сверху вниз с широко раскрытыми глазами. Откровенный страх застыл в острых, сверкающих гранях его глубокого синего взгляда.

— Чёрт возьми, — выдохнул Имре, крепче прижимая Люку к себе, пальцами впиваясь в его тело. — Что случилось? Ты в порядке? 

Сердце колотилось, Люка смотрел на Имре снизу вверх. Он предпочёл бы врезаться в землю и переломать все кости, чем это: оказаться в его объятиях, удерживаемым этой лёгкой силой, укрытым той заботой, без которой Имре просто не был бы Имре. Он даже не слышал, как тот двигался, но он уже был там — готовый поймать Люку, когда тот падал, без колебаний. Руки Люки легли ему на грудь, и под ладонями он чувствовал быстрый, мощный удар сердца, бьющегося так же отчаянно, как его прерывистое дыхание, и такую же острую, сырую эмоцию в его глазах. 

Люка не мог вынести этого. Этой эмоции, этой заботы о нём, того факта, что даже после того, как Люка вёл себя как полный придурок, Имре всё ещё заботился о нём, беспокоился о нём, спасал его, как жалкое маленькое ничтожество.

Он изо всех сил оттолкнул Имре от груди, пинаясь, извиваясь, пока Имре не осталось ничего другого, кроме как отпустить. Руки Имре разжались, но грубые ладони всё ещё удерживали Люку, пока он осторожно опускал его на землю. Люка сдержал крик боли, подступивший к горлу, как рвота, когда его ноги коснулись пола; боль вырвалась из него почти беззвучным, сдавленным рывком, когда он вывернулся из рук.

— Всё в порядке, — выдавил он сквозь зубы. — Я в порядке.

Имре просто смотрел на него. Этот пронизывающий вопрос снова был в его взгляде — болезненный, преследующий, наполненный меланхолией, чем-то почти похожим на горе. Этот взгляд тянул Люку, раздирая кровоточащие раны внутри него, — унижение, которого Имре никогда бы не понял. Имре был тихим и терпеливым, он не стал бы разрывать себя на части из-за простого «Люка, не надо». Имре смог бы принять отказ спокойно. Имре был бы спокоен, понимающ и добр, и пошёл бы дальше. 

Но Люка не был Имре.

Люка не знал, как быть Имре.

И Люка не мог вынести близости Имре.

Поэтому он побежал.

Он выбежал из амбара, боль в подошвах ног гнала его вперёд, когда он вырвался под полуденное солнце и побежал, не оглядываясь.