Глава 4/1

Когда Джаред услышал, что Ник потерял сознание по дороге в кабинет КТ, он попытался пойти к нему. Оуэн тут же усадил его обратно на кровать.

— Сейчас ты пациент, а не врач. — Оуэн поправил пластырь на капельнице Джареда. — Джек позаботится о нём. Я послал Саймона помочь, если тебе от этого станет спокойнее.

Так и было, но лучше всего Джареду помогло бы самому быть рядом с Ником.

— Но почему он потерял сознание? У него так сильно болит плечо?

Оуэн долго смотрел на него.

— Вы провели пять часов в тесном тёмном пространстве. Это травмирующее событие. А потом бедняге пришлось ехать на чёртовом лифте, чтобы добраться до сканера.

О нет.

— У Ника не может развиться паника из-за лифтов. Это же никуда не годится. — До перегруженного мозга Джареда наконец дошла остальная часть сказанного Оуэном. — Подожди. Мы провели там пять часов? И он потерял сознание? Мне нужно его увидеть. Прямо сейчас. Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке.

— Успокойся. С Ником всё будет в порядке. С тобой тоже. Со всеми всё будет отлично. Вся больница расцветёт цветами и радугами раньше, чем ты успеешь это заметить.

Джаред провёл рукой по лицу:

— Когда ты меня отсюда выпустишь? Я просто хочу спать в собственной кровати.

— Ты забавный, знаешь? Посмотри вниз — ты уже в кровати. Можешь спать сколько хочешь. Хочешь, я выпишу тебе что-нибудь, чтобы расслабиться?

Джаред отдёрнул руку и с ужасом уставился на Оуэна:

— Ах ты сука. Ты меня госпитализировал?

— Врачи — худшие пациенты. Ты полностью обезвожен и истощён. Тебя трясёт от перевозбуждения. Но главное — ты врач в этой больнице, и твоё здоровье необходимо для здоровья всего этого сообщества. Так что да, я тебя госпитализировал. Через минуту принесут бумаги. Если попробуешь отказаться, я позову Эрина.

Джаред вздохнул и откинулся на подушки:

— Ладно. Но утром я хочу домой. — Он нахмурился, мысленно подсчитывая часы, и вдруг понял, что утро уже наступило, пусть и совсем раннее.

— Обсудим это после того, как ты отдохнёшь. — Оуэн устроился на табурете рядом с ним, сосредоточившись на ноутбуке, через который получал доступ к электронным картам пациентов. — А раз ты уже раздражён… Как только мы здесь закончим, твои родители хотят тебя увидеть.

Джаред тихо выругался и уставился в потолок.

Оуэн приподнял бровь:

— Хочешь, я их сплавлю? Могу это устроить.

— Нет, всё нормально. — Он поморщился. — То есть не нормально, но впусти их. Так будет меньше хлопот, чем если я начну от них прятаться.

Оуэн не оторвал взгляда от компьютера:

— Я останусь и выставлю их, когда тебе надоест. — Он потёр подбородок. — Они выглядят совершенно подавленными, если тебе от этого легче. Мы все здесь до смерти перепугались. Думаю, теперь уже достаточно спокойно, чтобы я мог тебе об этом сказать, но пока команда из Дулута не приехала и не стабилизировала ситуацию, существовала реальная опасность пожара.

Пожар? С ними, запертыми в лифте. Джаред вцепился в поручень кровати:

— Вот почему вы эвакуировали всех.

Оуэн мрачно кивнул:

— Да, и это привело новостные каналы в такое бешенство. Эрин пытался держать всё под контролем, но шансов не было. Если бы с вами что-нибудь случилось внутри, они не были уверены, что успеют вытащить вас вовремя.

Конечности Джареда ослабли:

— Ты шутишь. Всё было настолько плохо?

— Да. — Оуэн повернулся к Джареду и взял его за руку поверх одеяла; глаза у него блестели от непролитых слёз. — Так что ты простишь нас за то, что мы так носимся вокруг вас двоих, хорошо? Мы просто чертовски рады навещать твою упрямую задницу в больничной палате, а не твой труп в морге.

Внезапно Джареду стало трудно дышать. Он прижал большой палец к запястью Оуэна:

— Слушай, док. Как насчёт немного лоразепама в капельницу?

— Я сделаю это прямо сейчас, прежде чем впущу твоих родителей.

— Идеально.

Оуэн встал с табурета и наклонился над кроватью, прижавшись губами к его лбу.

Джаред слабо схватил его за плечо и удержал, впитывая это прикосновение.

Блаженство от ативана настигло его, как только Оуэн ввёл препарат в капельницу, и кратковременное действие противотревожного средства сгладило острые края тревоги, которая неприятно подбиралась к Джареду, стоило ему подумать о лифте. Теперь он чувствовал себя достаточно спокойно даже для встречи с родителями, и, когда дверь открылась, ему удалось слабо улыбнуться и даже помахать им.

Химия — такая чудесная вещь.

Его мать шаркающей походкой подошла вперёд, прижимая к себе сумочку, а отец вошёл следом, положив руку ей на плечо. Они выглядели совершенно измотанными, и Джареда осенило, что порция ативана сейчас не помешала бы всему клану Кумпелей.

Джаред чуть приподнял уголок рта:

— Привет.

Они поспешили к нему и обняли его вместе: мать касалась его лица, отец ерошил волосы. Они суетились вокруг него и говорили всё, что он и ожидал услышать, рассказывая, как волновались и как боялись его потерять. Это был хороший момент, и лёгкость от препарата позволила Джареду подумать нелепую мысль, что, возможно, ему стоит почаще почти умирать, чтобы они все могли хоть ненадолго забыть о той мерзости, что лежала между ними.

Вот только не прошло и пяти минут, как они начали заново.

— Я просто не могу поверить, с кем тебе пришлось застрять в лифте, — пробормотала его мать.

Оуэн, делавший вид, что вводит данные в компьютер, замер.

Джаред отдёрнул руку от матери, и сердце его упало. Точно. Он полный идиот, если подумал, будто одна встреча со смертью поможет им забыть обо всём.

Отец Джареда похлопал жену по плечу:

— Ну-ну. Давайте сосредоточимся на том, как мы рады, что Джаред жив.

Нет, решил Джаред. Я буду сопротивляться. Я не хочу притворяться, когда знаю, к чему всё это приведёт.

— Ник был потрясающим в лифте. Я ему многим обязан. У меня было бы сотрясение, если бы не он. Каждый раз, когда он падал, нас бросало набок и колотило, а он хватал меня и прикрывал своим телом, так что основной удар приходился на него.

Он уставился на мать, бросая ей вызов осмелиться что-нибудь сказать.

Она уставилась в ответ, поджав губы так, словно только что съела лимон.

Его отец выглядел неловко и ничего не сказал.

Оуэн повернулся к Джареду:

— Ты мне этого не говорил. Неудивительно, что он потерял сознание. Я передам это Джеку. Думаю, они уже закончили. Я видел, что в соседней палате кто-то работает, а вы двое — единственные пациенты. Хотя дайте нам час, чтобы это изменить. Сегодня полнолуние.

Джаред снова уставился в потолок, невольно вспоминая:

— Да. Мы были в углу, но когда кабина сдвигалась, почти никакого предупреждения не было, и было совершенно темно. В тот момент, когда мы оторвались от пола, я чуть не потерял самообладание. Думаю, тогда он и повредил плечо. — Джаред закрыл глаза. — До меня только сейчас начинает доходить, каково это могло быть. Каково было бы пережить такое одному. Я просто сел в лифт, чтобы подняться на второй этаж. Это мог быть я один. — Желудок скрутило, руки задрожали.

Оуэн сжал его руку:

— Я поставлю постоянную заявку на ативан. И, к твоему сведению, Саймон и Джек сегодня взяли смену, а я работаю бесплатно. Тебе придётся созвониться по скайпу со своим маленьким пациентом, которого мы отправили за город, как только всё закончится. Он услышал новости и испугался, что ты умер.

— Ник упоминал об этом в лифте. Я сделаю это, как только кто-нибудь даст мне мой телефон.

— К этому времени он уже будет в постели. Ни одна медсестра не позволит ему взять трубку, а твои врачи не позволят тебе звонить. Поговоришь с ним утром. Что касается твоего мобильного, дам тебе несколько минут с ним. — Оуэн бросил телефон Джареда на кровать. — Я выключил его, потому что он разрывался от звонков, а меня это напрягало, пока мы не были уверены, чем всё закончится.

— Джаред.

Он повернулся к матери, совершенно забыв, что она здесь.

— Мам, пап. Спасибо, что пришли. Но если вы начнёте что-нибудь говорить, я вас выгоню.

Его мать выглядела искренне задетой:

— Как ты можешь так со мной разговаривать, когда я пришла навестить сына, который чуть не погиб?

— Потому что я и есть тот сын, который чуть не погиб. И я знаю, как больно мне делают твои «случайные» замечания о Нике — особенно потому, что ты прекрасно понимаешь, что делаешь. И сегодня я не собираюсь это терпеть. Если вы не можете просто посидеть здесь, не цепляя Ника, вам лучше уйти.

Они замолчали. Несколько секунд мать и сын просто смотрели друг на друга, не уступая. Обычно отец Джареда попытался бы сгладить ситуацию какой-нибудь дежурной фразой, но на этот раз промолчал. Наконец мать Джареда поднялась, прижала сумочку к боку и высоко вскинула подбородок:

— Ты устал и тебе нужно отдохнуть. Мы придём завтра.

— Тогда постарайтесь вести себя прилично, — бросил Джаред ей вслед.

Как только дверь закрылась, Оуэн повернулся к нему:

— Какого чёрта это сейчас было?

Джаред обдумал, что ответить. Он мог легко отмахнуться от Оуэна, и тот, скорее всего, не стал бы настаивать. Не сегодня.

Но, может быть, Джареду как раз хотелось, чтобы его не оставляли в покое. А может, ему просто наконец хотелось всё кому-нибудь рассказать.

Оуэн выдержал паузу и продолжил:

— Я знаю, ты злишься на своих родителей из-за того, что в последние несколько лет они всё больше склоняются к консервативным взглядам, но… ты хочешь сказать, что они настолько расисты, что их действительно задевает, что ты застрял в лифте с чернокожим мужчиной? Какого чёрта? Им просто Ник не нравится? Что вообще происходит? Такое чувство, будто я случайно включил не ту серию мыльной оперы.

Да. Джаред собирался рассказать Оуэну всё.

Всё.

— Моя мать всегда вела себя двулично, когда дело касалось Беккертов, но в шестнадцать она окончательно показала своё расистское лицо, — Джаред уставился в потолок. Странно было спустя столько лет наконец рассказать об этом лучшему другу. — Когда она застала нас с Ником за сексом в моей спальне.

Оуэн с резким щелчком захлопнул ноутбук и полностью повернулся к Джареду:

— Стоп.

Джаред приподнял бровь:

— Что тебя больше всего ошеломило? То, что моя мать оказалась хуже, чем ты думал, или то, что у меня что-то было с Ником?

— У тебя что-то было с Ником?

Джаред слушал мерное жужжание инфузионного насоса, щелкавшего через равные промежутки, и пытался понять, с чего начать.

— Ну… Он бы так это не назвал. Тогда у него было множество других определений, и мне они нравились. «Дурачимся». «Развлекаемся». «Выпускаем пар». Но да, в конце всё стало серьёзно, и это продолжалось несколько месяцев, хотя всё началось ещё за год до этого.

— Я понятия не имел. Знал, что вы с ним дружили в школе, но больше ничего.

— Мы держали в тайне и дружбу, и всё остальное. Так хотел Ник. Ты знаешь, каким он всегда был — тихим, немного отстранённым.

— Да, он почти ни с кем не общался в школе. Иногда тусовался с другими чернокожими ребятами, но даже с ними не особенно. Помню, он скорее держался сам по себе.

— Мы были близки, когда оставались наедине. Но он много знал о нас. О нас троих, я имею в виду. Он часто говорил о тебе и Саймоне.

Оуэн моргнул:

— Правда?

— Да. Он переживал за тебя и за твоего отца. Я никогда ничего не говорил, потому что знал, что тебе это было бы не нужно, но он очень наблюдательный. И преданный. — Джаред отвёл волосы с лица рукой, свободной от капельницы. — В общем, мы сблизились, когда моя мать вступила в несколько книжных клубов. Мать Ника была одной из организаторов. У них был идеальный дом для таких встреч, поэтому они часто принимали у себя. Я обычно ходил с матерью, потому что она не любила оставлять меня одного дома, и так мы с Ником и начали проводить время вместе. Даже когда я стал достаточно взрослым, чтобы оставаться один, я всё равно приходил, если встречу проводили у Беккертов. С Ником было весело. А к тому времени мы уже достаточно сблизились, чтобы Аниях время от времени спрашивала, не хочу ли я остаться у них на ночь.

— Так это тот самый стереотипный сценарий, где однажды ночью на ночёвке один из вас переворачивается на другой бок и целует второго?

Джаред улыбнулся, вспоминая:

— Не совсем. Нам было пятнадцать, и я не могу говорить за Ника, но у меня к тому времени уже какое-то время были к нему чувства. Хотя в начальной школе мы иногда играли вместе на переменах, в средней школе он, казалось, не хотел особо со мной общаться, и я думал, что это из-за моего признания. Было больно, но я не хотел разрушать нашу дружбу, поэтому молчал. А когда мы оставались одни в его комнате или гуляли в парке, всё было по-прежнему хорошо. Однажды днём, когда дома никого не было, мы сидели у него в комнате, слушали Принса, и я забылся и спел ему, совершенно открыто выдав свои чувства. Это была «Kiss», и, кажется, там ещё было немного танцев.

Оуэн мрачно усмехнулся:

— Ловкий манипулятор. Что он сделал? Схватил тебя, повалил на кровать и решил взять от ситуации всё, что мог?

— Ну, неловкая подростковая версия этого. Схватил меня, мы несколько секунд ошарашенно смотрели друг на друга, а потом он слишком долго смотрел на мои губы, и я понял, что больше не выдержу, и поцеловал его. Довольно целомудренно, потому что, при всём моём кокетстве, я был полным и абсолютным девственником и до смерти боялся выставить себя идиотом.

— И что он сделал?

— То, что ты и сказал. Толкнул меня на кровать и показал, что такое настоящий поцелуй. Ну, насколько настоящим он мог быть в школе.

Оуэн восхищённо присвистнул и обмахнулся рукой.

— Дальше всё развивалось довольно быстро, урывками. Он целовал меня, но говорить об этом не хотел. Он твердил, что не гей, несмотря на все доказательства обратного. Меня это беспокоило, но я слишком сильно его любил, и, ну… он был чертовски горяч и отлично умел пользоваться руками. Я продолжал надеяться, что однажды он всё-таки смирится с собой, и тогда мы сможем стать настоящей парой.

— Так что случилось? Всё из-за того, что твоя мать застала вас?

— Отчасти. Это, в общем-то, отдельная история, но именно это подтолкнуло меня к тому, чтобы добиться от него признания и сделать наши отношения официальными. Я хотел показать ей, что мы действительно серьёзно друг к другу относимся. Она знала, что я гей, и, как мне казалось, приняла меня, поэтому я считал, что для неё будет важно увидеть, что Ник — мой парень, а не просто какой-то парень, с которым я сплю. Кроме того, я переживал, что его семья уже что-то подозревает. Рано или поздно всё равно пришлось бы им сказать. Поэтому я предложил рассказать хотя бы им, даже если больше никому.

— Логично. Насколько я понимаю, он не согласился?

— О боже. Он не просто отверг эту идею, он пришёл в ярость. С удвоенной силой начал твердить, что он не гей, и меня это взорвало. Поэтому я надавил ещё сильнее, твёрдо решив, что, если он просто увидит себя таким, какой он есть, если сможет признаться в этом хотя бы себе и мне, мы, возможно, наконец сможем двигаться дальше. Сейчас я понимаю, что поступил неправильно. Я знаю, что каминг-аут у каждого происходит по-своему, что у человека могут быть свои причины, и я не вправе указывать ему, как к этому относиться. Но тогда мне было чертовски больно. Я пытался дать ему время, но мы довольно быстро перешли от постоянных поцелуев к постоянным ссорам. А потом я сделал глупость. Поставил его перед выбором: либо он признаётся, либо мы расстаёмся.

Оуэн вздрогнул и откинулся в кресле:

— О, Джаред. Только не говори, что ты действительно так и сделал.

— Сделал. Я был самовлюблённым идиотом и думал только о себе. Я искренне считал, что он выберет наши отношения.

— Это было подло. Если бы я знал, что ты так поступил, я бы тебя стукнул.

— Это не та вещь, которыми я делился со всем классом. А к тому времени, когда я начал лучше разбираться в психологии и понял, каким мудаком был, он уже уехал в колледж. Я тоже. Я думал связаться с ним на каникулах, но не знал, что сказать. Извиниться, очевидно, но… — Он вздохнул. — Ладно. Меня всё-таки немного грызла гордость. Но я не мог его забыть. Я всегда знал, что именно из-за него у меня не получалось построить нормальные отношения, и сколько бы я ни убеждал себя, что этого никогда не случится, ничего не менялось. Когда он появился в Святой Анне в качестве генерального директора, я решил попробовать начать всё сначала — хотя бы как друзья. Поначалу он был ещё более замкнутым, чем раньше, и словно вообще не оставлял мне места рядом с собой. Это было безумием, потому что я видел, как эти старые ублюдки обирают его, а он просто стоял и терпел. Я не имел права вмешиваться, но, боже, как же мне хотелось. Когда вы, ребята, в прошлом году начали устраивать турниры по ракетболу, я ухватился за возможность стать его партнёром и был потрясён, когда он согласился. Я был так счастлив, что мы наконец смогли начать сначала. Я твёрдо решил, что дружбы нам будет достаточно. Но не получилось. Я безумно по нему тоскую, и с каждым днём всё сильнее. А на приёме в честь доктора Амина, клянусь, каждая женщина в городе с ним флиртовала. И я подумал: «Боже мой, он женится на женщине, лишь бы не признаваться…»

— Джаред, ты действительно мудак.

— Да, я ужасен. Как всегда говорит мать Саймона: «Гнилое мышление». И то, что все остальные не просто живут с партнёрами, они ещё и помолвлены, а я всё ещё зациклен на своей школьной любви, которая даже не смотрит в мою сторону, совершенно не помогает. Я чувствовал себя таким жалким. — Когда мрачный взгляд Оуэна сменился сочувствием, Джаред отмахнулся. — Не надо. Выслушай всё до конца, дальше становится интереснее.

— Да уж. Вы с твоей любовью рухнули в лифте. Должно быть, напряжённый опыт.

— Ещё какой. Особенно та часть, где он целовал меня, пока я не мог дышать. — Джаред подтянул колени к груди, чувствуя, что краснеет, совсем как школьник. — Я понятия не имел, что так будет. Не знаю, что и думать. Наверное, на нас просто подействовало всё происходящее — ощущение, что мы могли умереть. А теперь я боюсь, что всё снова вернётся на круги своя, и меня это убивает. Хотел бы я сказать, что могу довольствоваться тем, чтобы быть его близким другом. Не могу. — Он закрыл лицо руками, звякнув капельницей. — По крайней мере, мне хочется выяснить, насколько хорош взрослый Ник в постели. Эти поцелуи разожгли моё воображение. К тому же он был таким нежным и заботливым. Мне хочется отчитать его на неделю вперёд за то, что он повредил плечо, но всё это случилось потому, что он защищал меня — будто мы в каком-то боевике, а он большой, крепкий герой, который обязан меня спасти.

Улыбка Оуэна стала мягкой и понимающей:

— Не похоже, что ему всё равно.

— Да, но теперь у него ещё больше причин держать наши отношения в секрете. Второй раз я той же ошибки не допущу. Но как, чёрт возьми, мне поддерживать тайные отношения с генеральным директором больницы в таком маленьком сплетничающем городе, как Коппер-Пойнт?

— Это вопрос к Джеку и Саймону, потому что они когда-то были тайными любовниками в нашей компании.

— Что ты там говоришь о моей личной жизни? — Саймон толкнул дверь и вошёл в палату с тележкой медсестры. — И, доктор Ганьон, который вообще-то не должен сейчас работать, почему ты беспокоишь моего пациента?

— Я работаю на общественных началах, так что не ворчи. Джек попросил меня его госпитализировать, а домой я всё равно пока не собираюсь. Кроме того, тебе тоже захочется его побеспокоить, когда услышишь историю, которую он мне только что рассказал.

Джаред закрыл глаза:

— Я не буду рассказывать её ещё раз.

— Ничего страшного, я сам. Я полагаю, ты не против, если он узнает, раз уж ты сам мне всё рассказал?

Был ли он против? Джаред уже и сам не знал.

— Конечно. Только ничего не приукрашивай.

Оуэн приукрасил совсем немного, но сама история была достаточно пикантной. Саймон дважды отвлёкся от измерения Джареду давления и в конце концов просто сдался, решив дослушать до конца.

— Ничего себе, — сказал он, когда Оуэн закончил. — Просто… ничего себе. Я понятия не имел. То есть я чувствовал, что между тобой и Ником что-то есть, но никогда бы не подумал…

Оуэн нахмурился:

— Слушай, а что там с твоей мамой? Что произошло после того, как она вас застала, и как это связано с тем, почему вы с ней не ладите?

Джаред уже начинал уставать, но ему было слишком важно, что рядом сейчас были его лучшие друзья. После стольких лет наконец рассказать им всё… Это было слишком ценно, чтобы останавливаться.

— Когда я был молод, я этого не замечал. По крайней мере, не осознавал. Но со временем, думаю, какая-то часть меня всё-таки поняла, что моя мать недолюбливает семью Ника. Моя мать вообще многих не любит. Она и к Нику в нашем доме относилась неприветливо, и меня это злило. Однажды я ей что-то сказал, она ощетинилась, но после этого стала вести себя с ним лучше. Пока не застала нас. Теперь, оглядываясь назад, я вижу всё это совершенно ясно. Но тогда никто не научил меня замечать такие вещи, да я и сам не хотел их замечать. Сложно было не заметить, когда после ухода Ника она закричала на меня: «Я едва могу смириться с тем, что ты гомосексуалист, но уж точно не позволю тебе водиться с каким-то чёрным мальчиком, пока я жива».

Ни Оуэн, ни Саймон не сказали ни слова.

Джаред продолжил, возвращаясь к болезненному воспоминанию:

— Я стоял и смотрел на неё как идиот целую вечность. «Нет, моя мама не может быть такой. Она ходит в церковь, улыбается и крепко обнимает меня». Я ждал, что она возьмёт свои слова обратно, скажет, что не имела этого в виду, что я её неправильно понял. Но по сей день она ни разу даже не намекнула, что могла быть неправа.

Выражение лица Оуэна стало непроницаемым, а у Саймона, как обычно, все эмоции были написаны на лице:

— Мне так жаль.

— Честно говоря, в основном я чувствовал себя идиотом. Я вышел из дома, дрожа и с тошнотой подступавшей к горлу, а когда вернулся, она вела себя так, будто ничего не произошло. Это был такой молчаливый намёк: ты понял, как теперь должен себя вести. Но я не стал. Я начал смотреть на неё уже совсем другими глазами. И слушать. Многие люди в Коппер-Пойнте говорят ужасные вещи — например, «район стал плохим», когда на самом деле имеют в виду «туда переехали малообеспеченные латиноамериканские иммигранты». Но она всегда шла дальше и говорила «эти люди» таким тоном, будто речь шла вообще не о людях. Есть такие люди: стоит указать им на их предубеждения, и они тут же начинают возмущаться, уверять, что совсем не это имели в виду и уж точно не думают ничего ужасного. Но именно это они и думают. Они никогда не признаются, что у них есть фанатичные или откровенно расистские взгляды, и всё же носят их в себе каждый день — эти тонкие, скрытые предубеждения, настолько въевшиеся в нашу культуру, что их даже озвучивают в вечерних новостях. Тогда у меня ещё не было слов, чтобы всё это описать, но её слова что-то во мне сломали, и я начал замечать это — и в них, и в себе. Я увидел гораздо больше, чем когда-либо хотел увидеть.Я стал оставаться там, где они не замечали моего присутствия, и слушать их разговоры о политике. Так я понял, что они поддерживают людей, которые говорят по-настоящему ужасные вещи о геях. Короче, о таких людях, как я. О таких, как мы все.

«Я вёл дневник всего, что они делали и говорили, и когда мне исполнилось восемнадцать, я выступил против них. Они разозлились, сказали, что я искажаю их слова — что было особенно смешно, поскольку я буквально повторял их слово в слово. Потом переключились на то, что я вырываю их слова из контекста. В конце концов я сдался и сказал, что с меня хватит. Мне от них ничего не нужно. Я сказал, что сам оплачу колледж, и пообещал, что буду в десять раз успешнее их, что стану открытым геем-врачом, которого любят пациенты. То, что мне удалось сдержать это обещание здесь, в городе, стало просто приятным бонусом. Так что теперь я здесь — их открытый гей-сын и городской педиатр, громогласный либерал. Единственным утешением для них было то, что я никогда ни с кем открыто не встречался здесь».

— Но им не понравилось, что ты оказался в лифте с Ником? — Оуэн нахмурился, скрестив руки на груди. — Из-за того, как это выглядит?

— Именно. Они не изменились.

Саймон выглядел удручённым, а Оуэн просто помрачнел. Неудивительно. У Саймона были хорошие, понимающие родители, которые редко его подводили. Оуэн же был настолько отчуждён от своих, что выходил из комнаты, стоило им войти.

— Так что теперь будет? — спросил Саймон.

Джаред потеребил край одеяла.

— Не знаю. Я хотел поговорить с Ником, но ему нужно восстановиться и побыть с семьёй.

— Ну. — Саймон кивнул на дверь. — Он в своей палате, отдыхает. Эммануэлла останется с ним на ночь, а его мать отвезёт бабушку домой, раз теперь они знают, что с ним всё в порядке. Я могу достать тебе инвалидное кресло и отвезти к нему.

«Нет. На этот раз я сделаю всё правильно.» 

— Сначала спроси, хочет ли он меня видеть.

Саймон улыбнулся, сжал руку Джареда и поднялся:

— Я пойду и спрошу.