Глава 41

Имре не знал, почему его удивляло, что Люка начал его избегать.

Люка спустился к завтраку с телефоном в руке и наушниками в ушах. И всякий раз, когда Имре поднимал взгляд, ему казалось, что мгновение назад Люка смотрел на него, но стоило их взглядам встретиться — тот уже утыкался в телефон, что-то печатая, а шнурок наушников полз между его губ и застревал между зубами. Имре оставил это и просто поставил тарелку перед мальчиком.

Он всё равно не знал, что сказать Люке. Не знал, что думать. Он хотел списать прошлую ночь на яблочное пиво, на… что угодно, только не на то, что сам Имре был ужасным человеком. Но он не любил лгать себе, как не любил и другим.

И если быть честным с собой, Люка отвлекал его с того самого момента, как сошёл с поезда. Это отвлечение превратилось в пытку с тихим, невыносимым осознанием того, что Люка…

Люка желал его.

Или это было всего лишь действие яблочного пива? Пиво и тоскливая боль от желания, чтобы кто-то наконец понял его? Если это был просто момент пьяного отчаяния, неудивительно, что Люка хотел забыть. Сделать вид, что этого никогда не было.

Ради самого Люки Имре, наверное, должен был отправить его домой. Поговорить с Марко, помочь им всё уладить. Но, глядя на склонённую голову с черными, цвета вороного крыла волосами, он не мог даже представить этот разговор. Сейчас меньше всего Люке нужно было, чтобы его снова отвергли и бросили обратно в эту напряжённую роль последнего столба, удерживающего стены его дома от обрушения. Ему нужна была безопасность. Защита.

Поэтому Имре должен был взять себя в руки и дать ему это.

И пока он не сможет, возможно, дистанция Люки была к лучшему.

Но как же все болело, когда, едва опустошив тарелку за рекордное время, Люка выскользнул из-за стола и исчез за задней дверью, даже не оглянувшись. Имре провёл ладонями по лицу, опершись локтями о стол и тяжело вздохнув.

Чёрт.

Это утро было только началом. Закончив завтрак и помыв посуду, он вышел и нашёл Люку в стойле с Джией и Мертой — тот кормил их и слушал сердцебиение. Имре оставил его с козами и оседлал обеих лошадей — молчаливое приглашение присоединиться к выгону стада. Через несколько минут Люка вышел из стойла и ловко забрался на Жофию, двигаясь куда увереннее, чем всего два дня назад.

Но он не сказал Имре ни слова, когда они выезжали. Он разговаривал с собаками, подзывая Вилу и Сети, смеясь и почесывая их за ушами. Бормотал что-то Жофии, гладя её гриву. Кричал козам, когда они бежали вверх по холму, подгоняя их и преследуя на Жофии.

Но Имре — ни слова.

Даже на обратном пути. Наушники Люки появились неизвестно откуда и снова оказались в его ушах, шнурок опять оказался во рту, ещё до того, как они добрались до тропы. Он толкнул коленями бока Жофии и сорвался вперёд, слегка привстав в стременах и наклонившись к шее лошади; Имре успел заметить лишь его лицо — свирепое, неподвижное, застывшее в тихой решимости, которой раньше никогда не видел.

Имре позволил ему уйти вперёд, пока тот не превратился в солнечные блики на бледной коже, струящиеся тёмные волосы и мерцающую светлую кисть хвоста Жофии.

Вернувшись на ферму, он отправил Люку заканчивать с садом. Осталось собрать яблоки с дюжины деревьев; Люка мог справиться сам, и это даст им обоим необходимое пространство. Когда Имре спросил: «Ты не против?», Люка лишь кивнул, глядя куда-то мимо его плеча стеклянными, отстранёнными глазами. Имре закрыл глаза и глубоко вдохнул, игнорируя боль в груди.

Когда он снова открыл глаза, Люка уже уходил. Имре смотрел, как тот загружает пустые корзины на ручную тележку и направляется к выходу. Имре должен был последовать за ним; ему нужно было проверить ульи и посмотреть, дали ли они достаточно мёда для последнего сбора перед тем, как закрыть их на зиму. Но это могло подождать ещё один день.

Сейчас было легче не видеть этого отстранённого, безэмоционального выражения на лице Люки.

Люка оставался в саду до обеда. И на этот раз Имре загонял коз один. Когда он вернулся, в окне ванной виднелся только силуэт Люки, а когда он вошёл в дом и поднялся наверх, дверь спальни была закрыта.

Он поужинал в одиночестве и оставил поднос за дверью Люки.

Так и продолжалось.

Люка держался рядом ровно настолько, чтобы узнать, что нужно делать: подрезать копыта и рога коз, проверять новые поля люцерны и клевера или обходить пастбища, распознавая и вырывая ядовитые сорняки, которые могли навредить козам. Затем он уходил, работая до пота, вкладываясь в каждое мгновение с таким усердием, которое было бы похвальным, если бы Имре не беспокоился так сильно.

Мальчик был пугливым, как кошка, и стоило им случайно оказаться слишком близко, как он отскакивал. Его лицо становилось пустым и отстранённым, а взгляд вонзался в грудь Имре острыми кинжалами.

Имре сделал это. Он сделал это, оттолкнув Люку, когда тот был уязвим.

Как же ему поступать правильно, если каждое правильное действие оказывается совершенно неправильным?

Он не хотел давить. Не мог давить. Не мог ничего сделать, кроме как ждать, пока Люка сам придёт к нему, даже если этого никогда не случится.

И работы всегда было достаточно, чтобы занять руки. Эти наушники стояли между ними твёрдой стеной в редкие тихие моменты. Всегда хватало работы, чтобы не смотреть друг на друга; чтобы превратить каждый разговор в сухой, безэмоциональный обмен информацией; чтобы позволить им расходиться по своим делам, которые заставляли ферму работать хорошо — и ещё лучше благодаря вторым рукам, разделяющим этот труд.

Но работы никогда не было достаточно, чтобы заполнить пустоту в сердце Имре, где ещё несколько коротких дней назад жил смех Люки.