Глава 40

Имре пролежал неподвижно в постели до самого утра, глядя в потолок и задавая себе вопросы, на которые не было ответов, снова и снова проходя одни и те же мучительные круги в голове.

К рассвету огонь в камине догорел до углей, а Вила и Сети вбежали в комнату, забрались в ноги кровати и прижались друг к другу, согреваясь. Сети положила голову ему на колено и посмотрела на него с жалобным скулежом; она всегда была чувствительнее к его настроению, и теперь прижималась к нему, глядя печальными глазами, пока он не погладил её по голове, перебирая пальцами её шёлковые косматые уши.

— Идёмте, девочки, — сказал он и с трудом поднялся с кровати. — Займёмся завтраком.

Обычные дела. Повседневные дела.

Как будто он только что не разрушил отношения с одним из самых дорогих людей в своей жизни.

Он с головой ушёл в готовку — раскатал тесто, сначала вырезал из него основу для пирога, а оставшееся расплющил в квадраты. Вымыл дюжину яблок, очистил и нарезал их, обвалял в сахаре и корице, сначала заполнил начинкой основу, а затем завернул квадраты теста вокруг кусочков яблока, чтобы получились треугольные пирожки. Посыпав их сверху дополнительной корицей и сахаром, он поставил выпечку в духовку, затем развернул колбасу и положил её жариться на сковороду вместе с картофелем.

Еда была почти готова, запахи достигли своего пика, когда мягкие, неуверенные шаги на лестнице предупредили его о приближении Люки.

Даже не глядя, он чувствовал, как мальчик крадётся, пытаясь двигаться бесшумно, но пятая ступенька каждый раз выдавала его.

Имре собрался с силами, стараясь подавить дрожь в животе и хрупкие, острые осколки, раздирающие сердце изнутри, и глубоко вдохнул, прежде чем заставить себя поднять взгляд с улыбкой, глядя на Люку через дверной проём кухни.

— Доброе утро.

Люка замер на лестнице, как лань перед бегством, глядя на Имре широко раскрытыми, полными боли глазами, разрывающими ему нутро и опутывающими сожалением и печалью. Он выглядел таким потерянным, сжавшимся в себе, будто пытался стать меньше; одной рукой он вцепился в другую и тянул вязаный рукав кардигана, который всё ещё носил.

Он облизал губы и прошептал:

— Доброе утро.

Имре убавил огонь на плите, затем повернулся к Люке полностью, скрестив руки на груди. Он не знал, что сказать, но не видел смысла ходить вокруг да около. Он не любил увиливать.

— Ты в порядке? — спросил он.

Люка приоткрыл губы, затем снова закрыл их. На его лице промелькнуло потрясение, прежде чем он опустил взгляд на пальцы в носках.

— Похмелье адское, — пробормотал он. — Но я выживу. Бывало и хуже после чистого спирта.

— Городская жизнь, — сухо сказал Имре. — Но я не об этом, Люка. — Он вздохнул. — Насчёт прошлой ночи…

Плечи Люки напряглись. Его голос поднялся на высокой ноте, сорвался, а потом снова выровнялся:

— Ох… прости, что я отключился на тебе. Тебе пришлось меня нести? Я не помню.

— Андраш сделал большую часть работы. Что ты помнишь?

Люка пожал плечами.

— Искры. Смотрел на звёзды. После этого всё немного туманно.

Имре изучал его, нахмурившись. Между бровями залегла складка, усугубляя головную боль после бессонной ночи. Люка смотрел куда угодно, только не на него, и чем дольше Имре смотрел, тем меньше тот казался.

Значит, вот как он решил.

Имре уважал это, если так Люка чувствовал себя в безопасности.

— Хорошо, Люка, — мягко сказал он. — Хорошо.

— Хорошо? — тихо повторил Люка.

— Хорошо.

Имре сказал себе, что его грудь не болит от тоски по тому, что потеряно, потому что то, что потеряно, никогда не принадлежало ему. Сказал себе, что он не горит желанием заключить Люку в объятия и поцелуями забрать его боль, пока брал лопатку и переворачивал шипящую, потрескивающую колбасу на сковороде.

— Завтрак почти готов. Он поможет снять похмелье. Потом мы сможем вывести стада.

— Хорошо. Я… я пойду умоюсь и приготовлюсь. — Люка отвернулся, но затем остановился, положив руку на перила. — Имре…?

— Да?

— Мы всё ещё друзья…?

Мягко, умоляюще, уязвимо. Эти слова разрывали ему сердце, и Имре боролся со сжатым горлом, боролся с онемевшим языком, чтобы сказать хоть что-то. Единственные слова, которые могли хотя бы немного облегчить страх в этом хриплом голосе:

— Конечно, Люка. Всегда.

Люка ничего не ответил.

Повисла многозначительная тишина, а затем скрип пятой ступеньки, когда он поднялся наверх.