Глава 4. Мерзость
LorienМертвецы здесь гнили в недрах — так должно быть, если верить свиткам Кланов — но Вэй Ина они встречали на поверхности клацанием раздробленных челюстей и ледяными конечностями. Небольшая группа, восставшая по указке Тьмы, всё еще стояла на месте его падения, терпеливо ожидая, когда же юноша падет еще ниже. Туда, в Бездну, сотканную из пульсирующей Темной Ци.
Вэй Усянь дышит чаще, пытаясь морально привыкнуть к смраду и готовясь вскрыть собственное тело изнутри. Его руки впитывают Тьму, обретая силу, и вырывают плечевой сустав первой попавшейся марионетки.
Хруст.
Но юноша его не слышит.
Разум затуманен голодом.
Когда он впервые подносит к губам то, что не должно быть пищей, он дрожит, не от страха, а от предательства собственного рта.
— Не смей! — молит разум.
— Делай, — шепчет Тьма.
Он зажимает пальцами нос,
чтобы не чувствовать запах разложения, которым здесь было пропитано почти всё.
— Я… не… могу.
Слова едва вырываются из него.
«Можешь.
И должен.
И будешь.»
Голод сводит живот так, что кажется он весь кишит червями, не прекращавшими шевеление ни на секунду. Ему надо как-то прервать их дергания. Ему надо выселить из себя паразитов, наполнив себя.
Он пробует землю, не как пищу, вовсе нет, а как спасение. Глина, песок, осколки камней — он хаотично глотает их, давясь, в надежде забить нутро чем угодно, лишь бы не…
Но отравленная земля не питает. Она только прожигает пищевод, бесполезным грузом отягощая желудок. Вытекает из него густой слизью вперемешку с алыми ручейками.
«Ты смешон!» — Тьма говорит почи нежно. — «Тело не создано питаться камнем…»
— Замолчи.
«Но ты хочешь меня слышать.
Никто больше не говорит с тобой.
Никто не знает, что ты жив.
Никто не придёт.»
Склоняясь, Вэй Ин опускает голову на холодный камень и смеется под певучий голос, ласкающий его от одиночества. Интересно, будь здесь Ванцзи, сыграл бы он ему сейчас что-нибудь на гуцине? В уголках глаз выступает кровавая влага, чтобы бесследно иссохнуть в следующий миг.
В какой-то момент он перестает понимать, что отвратительнее:
есть то или есть ничего. Когда он снова раскрывает рот, он не выбирает — тут жизнь выбирала за него.
Он рвет гниющую плоть зубами,
прижимая локти к ребрам, потому что от каждого спазма внутри всё рушится частица за частицей. Но он глотает, его выворачивает, а он глотает.
И снова, и снова, пока не впитывает в себя каждую молекулу гнили, трясясь и закатывая глаза.
Почему… почему он еще жив?
Тьма ждет, пока приступ закончится.
«Ты думаешь, это унижение?
Это — переход.»
— Я… человек… — хрипит он.
«Был», — улыбается Тьма. — «И вернёшься. Но уже другим.»
— Не хочу.
«Хочешь.
Жить.»
Тьма гладит его, обволакивая со всех сторон.
«Я рядом.
Я — не враг.
Я — та, кто даст тебе силу.»
Её шёпот мягкий, почти материнский, и от этого становится только хуже.
«Ты думаешь, ты падаешь.
Но падение — тоже способ попасть за грань мира, чтобы подняться вне его правил!»
Ему хочется ударить себя по лицу, чтобы перестать слушать. Хочется вырвать себе гортань с пищеводом, чтобы перестать глотать.
«Ты — мой.
И не из-за того, что я взяла.
А потому что ты отдал.»
Она права. Он сдался не тогда, когда ел. А когда перестал ненавидеть голод. Когда принял его как воздух,
как озеро,
как Пещеру,
как Гору.
Когда понял, что жить любой ценой — значит платить. И плата был не телом: он платил душой, прошлым, своим именем, данным от рождения. Он ел не чтобы насытиться, он ел не ради тела, он ел, желая отомстить.
Каждый раз, когда Вэй Усянь подносил к губам падаль, он видел не труп, а берег, залитый кровью, лодки, уходящие под воду, лица, кричащие, умоляющие.
— Я заставлю Вэнь Чао есть себя.
Голод ломал его, но ненависть собирала обратно, как скелет, вынутый из мешка костей, собираемый по позвонку один за другим.
«Ты думаешь, я держу тебя»
Нет.
Ты держишься сам, потому что у тебя есть к кому вернуться,
и кого повергнуть.»
Иногда он падал лицом в землю, не в силах вынести вкус трупной плоти; рот корчился, горло выворачивало, пальцы скребли чернь, стараясь найти в ней спасение. Даже грязь казалась подарком.
Но в миг, когда желудок бунтовал, а разум просил о милости, память подсовывала ему не смрад, а предсмертные крики на землях Юньмена.
и он продолжал.
Всякий раз в такие моменты отчаяния Тьма прижималась к нему, как хищное животное к хозяину, обнимая со спины:
«Я не хочу, чтобы ты был моим.
Я хочу, чтобы ты был жив.
Чтобы ты видел,
как пламя вернётся к тому, кто разжёг его первым.»
Он кричал по ночам, не в силах отличить собственный голос от эха прошлого.
«Смотри на боль.
Её нужно помнить.
Она — твой огонь.»
Укус.
Он облизывает потрескавшиеся губы, вытирая их тыльной стороной ладони, словно в попытке стереть отпечаток мерзости.
Но мерзость — не главное.
Главное было то, что он переживёт.
Он дойдёт.
Он вернётся.
Поэтому он ест снова.
Снова
И снова.