Глава 4. МЕТОДЫ СЛЕДСТВИЯ

Прежде чем двигаться дальше, я должен представить читателю ещё одного персонажа, которому в этой истории отведена определённая роль. Это моя новая адвокатесса. Познакомился я с ней, наверное, ещё в начале апреля, во время того самого выезда на допрос, где я впервые увидел Васю. Валентина Сергеевна была в меру упитанной, молодящейся дамой возраста “50 с хвостиком”, появившейся прямо перед началом допроса.

Появление защитницы, нанятой друзьями, меня, конечно, порадовало. Но нельзя сказать, что она в тот день произвела на меня сильное впечатление или запомнилась. Она была из той категории людей, которые могут моментально извлечь из кладовых многолетнего опыта какую-нибудь юридическую фразу. Однако стремление прочувствовать мою проблему и всерьёз задуматься о её решении тогда как-то не проявилось. Впрочем, на это и времени не было. Советоваться с адвокатом о том, как мне отвечать на допросе, я даже не подумал: вины за собой я не чувствовал, выдумывать мне было нечего, а Валентина Сергеевна моего дела тогда ещё не знала.

На очередной допрос меня вызвали в конце мая. Хозяин кабинета, в который меня привели, – лоснящийся следователь Колобков в мундире старшего лейтенанта юстиции, в присутствии излучающего удовлетворение Длинного Господина в штатском, – предъявил мне обвинения по ещё двум статьям Уголовного кодекса: ч. 1 ст. 30 п. «а» ч. 2 ст. 205 – «Приготовление к террористическому акту» и ч. 1 ст. 30 п. «а» ч. 4 ст. 226 – «Приготовление к хищению оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств организованной группой».

В новом «постановлении о привлечении в качестве обвиняемого» даже были указаны конкретные войсковые части, из которых я с подельниками, «приискав средства связи в виде раций, в качестве оружия нападения – сапёрские лопатки и шумовые гранаты», якобы собирался похитить боевое оружие, чтобы «установить на территории республики Башкортостан советскую власть, а несогласных с такой властью лиц помещать в тюрьму или лишать жизни». Согласно этому документу, сунутому мне для ознакомления под подпись, указанные преступления «участниками террористического сообщества», то есть нами, «не были доведены до конца по независящим от них обстоятельствам, поскольку противоправные действия участников террористического сообщества были пресечены сотрудниками правоохранительных органов».

Колобков пытался выяснить, как я планировал завладеть боевым оружием и совершить террористические акты. Я совершенно искренне отвечал, что ни того, ни другого не планировал.

Тогда в разговор включился Длинный Господин, который до этого вальяжно сидел в кожаном кресле и лишь наблюдал за допросом:

– О-о-о, какие вы на словах белые и пушистые! И это при наличии у следствия неопровержимой доказательной базы! – Он расплылся в самодовольной ухмылке. – Предлагаю чистосердечно во всём сознаться, чтобы не сгнить в тюрьме.

– Так мне не в чем сознаваться, – ответил я, стараясь не проявлять эмоций. – Я уже честно ответил на все заданные вопросы.

– Отпираться бесполезно. Ваши дружки-подельники уже всё рассказали. Так что сознавайтесь, чтобы смягчить свою участь.

Я молчал. О судьбе товарищей по несчастью я ничего не знал, но ведь они не могли подтвердить, что мы собирались свергать власть сапёрными лопатками! Бред какой-то…

Убедившись, что я не спешу подписывать раскаяние, Длинный Господин изменил позу, подавшись вперёд, и пустил в ход новые «доводы»:

– Нам всё-о-о про тебя известно. Ты же пидор! Там тако-о-ое у него в ВКонтакте, – продолжал он, уже обращаясь к моей адвокатессе, – только лучше не смотреть, валерьянки не хватит.

Затем его лицо вновь повернулось ко мне и сменило выражение с наигранного возмущения на наигранное сочувствие:

– Пиши заявление на содержание в одиночной камере. Знаешь, что с такими, как ты, делают? – Он сделал паузу, оценивая мою реакцию. – Но ещё не поздно во всём сознаться и раскрыть следствию преступные планы других членов террористического сообщества.

Что же было на той злополучной страничке во «ВКонтакте», куда я не заходил уже 10 лет? Вряд ли что-то «тако-о-ое», на что может «не хватить валерьянки». Да, там затрагивалась гей-тема. Были добавлены несколько фильмов о запретных чувствах, приводящих в гомофобном обществе к тяжёлым драмам. Там же был мой комментарий о том, что любовь – это не то, чем занимаются, а нечто более возвышенное, что даже однополая любовь – не извращение. Порнография меня в любом виде не привлекала, и вряд ли она могла там оказаться. Но для Длинного Господина хватило намёка на гомосексуальность, чтобы использовать это как повод для шантажа.

Больше всего меня обескуражил совет адвокатессы:

– Так-то ты, конечно, сам решай, но я считаю, лучше тебе написать это заявление.

…

В тот день Длинный Господин лично конвоировал меня до СИЗО, и психологическая обработка продолжалась даже в автозаке.

– А ты знаешь, что с твоим сокамерником будет, когда узнают, что он с пидором сожительствовал? Ты о нём-то хоть подумал?

По прибытии в СИЗО, передавая меня в «дежурке» местным сотрудникам, Длинный Господин спросил напоследок:

– Ты никакого заявления не хочешь написать?

– Нет, я ничего не хочу писать, – ответил я. Но, честно говоря, на душе было не по себе.

Вернувшись в хату, я рассказал о случившемся Семёну.

– Да не переживай ты так, – сказал он в ответ. – Люди тут в основном адекватные. О мусорских методах они в курсе.

Семён как мог старался меня успокоить. На душе действительно стало легче, и моё доверие к нему после этого случая возросло многократно.

10 июня меня вновь повезли в Следственный комитет. Как выяснилось, цель визита – «ознакомление» с заключениями различных судебных экспертиз и постановлениями о назначении ещё каких-то экспертиз.

Без адвоката «следственные действия», в том числе ознакомление с экспертизами, не проводятся, и эта буква закона здесь соблюдалась. Скоро должна была прийти Валентина Сергеевна, и я собирался поинтересоваться, что с моими просьбами. Я передал их ей в письменном виде, когда она месяц назад – единственный раз – приходила ко мне в СИЗО. Я просил её связаться с моими друзьями, попросить их отобрать материалы для моей защиты, включая опубликованные мною видео, где я выступал против того, в чём меня обвиняли – против террористических методов. Я также просил обсудить с друзьями возможность выступления в качестве свидетелей защиты, а ещё – связаться с другими товарищами, которые могли бы поддержать нас с «подельниками», в том числе в информационном пространстве. У меня был целый список просьб.

Когда адвокатесса явилась, удалось перекинуться с ней лишь парой фраз:

– Что там с моими просьбами?

– Я их передала.

– Кому?

– Володе.

Володе… Но ведь я не Володе просил передать. Ладно, надеюсь, он свяжется с моими друзьями. Володя – это тот самый, кто нашёл для меня Валентину Сергеевну и заключил с ней договор. Я видел его пару раз на марксистском кружке, и он показался мне тогда несколько высокомерным. Кто бы мог подумать, что он окажется неравнодушным к моей судьбе? Хотя деньги на адвоката нашла моя тётя. По крайней мере, так я тогда думал.

Долго беседовать с адвокатом «о постороннем» в Следственном комитете не получается. Я приступил к ознакомлению с бумагами. От их обилия голова закружилась, стало трудно соображать. А адвокатесса лишь подсказывала:

– Вот здесь надо расписаться.

Где расписаться, я и сам мог догадаться. Но когда же она начнёт давать более дельные советы? Может, стоит сделать замечания, подать ходатайство? Да и что там с моими просьбами?.. Такие вопросы крутились у меня в голове, но я всё же старался внимательно читать то, что подписываю.

Вот, например, результаты «судебных баллистических экспертиз» каких-то пневматических пистолетов и винтовок… Изъяты они в основном у «третьих лиц», не фигурантов нашего дела, в том числе у людей, которых я вообще не знаю. Однако из документов следовало, что это мы всё «припасли». Из этого «арсенала» лишь два предмета были изъяты в наших жилищах – «пистолет Макарова», доставшийся мне от отца, и пневматическая винтовка, найденная у моего «поддельника» Саши Первушина. Причём в отношении моего «пистолета» эксперт указал: «Ответить на вопрос, работоспособно ли оружие, не представляется возможным».

Далее читаю: «В жилище Первушина обнаружены две бутылки…» Содержимое – «смесь бензина и тяжёлых нефтепродуктов».

– Состав топлива для двухтактного двигателя, – прокомментировал я себе под нос.

– Это коктейли Молотова, которые вы готовили, – пояснил неизменно присутствовавший на всех следственных действиях Длинный Господин.

Из «судебной биологической экспертизы методом ДНК» следовало, что на этих «объектах» обнаружен пот, но «генетическая принадлежность пота определить невозможно». Отпечатков пальцев тоже не было.

У другого моего «подельника», Фёдора Потёмкина, по протоколу обнаружены две боевые гранаты РГД. В духовке.

На гранатах найдены кровь и пот Потёмкина, но отпечатков пальцев опять же нет.

Хотя я старался читать экспертизы внимательно, но один «шедевр юридической мысли», как выяснилось позже, тогда всё же пропустил. Об этом позже.

Настало время ознакомиться с постановлениями о назначении новых экспертиз. Одно такое постановление привлекло моё внимание: «О назначении комплексной судебной сексолого-психолого-психиатрической экспертизы в отношении обвиняемого Дмитриева…»

– Вот когда к сексологу поведут, слухи бы-ы-ыстро распространятся! – громко прокомментировал Длинный Господин в присутствии студентов-юристов, проходивших практику в Следственном комитете, пока я читал этот документ.

После окончания ознакомления, прежде чем моя адвокатесса упорхнула восвояси, я обменялся с ней ещё несколькими фразами:

– Что по позиции? – поинтересовалась она. – Вину не будем признавать? Хотя бы частично?

– Позицию я вам ещё в мае на бумаге изложил. Она не изменилась.

– А, ну ладно, ладно, я поняла… Тут ещё следователь вариант предлагает: досудебное соглашение подписать…

– Я понял.

Что-то эта дама была не в моём вкусе… и дело вовсе не в моей ориентации.

Следующий выезд в Следственный комитет у меня был 7 июля. На месте я узнал, что должна состояться очная ставка со свидетелем. Я долго ждал в наручниках в коридоре под бдительным надзором вооружённых амбалов, а свидетеля всё не было.

Наконец, какой-то молодой человек, видимо, студент, услужливо побежал открывать дверь. Свидетель явился. Он прошагал мимо меня в кабинет Колобкова– это был Башмаков, добродушного вида полноватый мужчина с короткой седой бородкой.

Я же продолжал томиться в коридоре. О чём Башмаков беседовал в кабинете – мне было неизвестно. Но до меня то и дело доносились его одобрительные возгласы и смех Длинного Господина.

Через некоторое время Башмаков вышел из кабинета и участливо предложил мне принять из его рук угощение: пирожок и газировку. Я отказался. Я кое-что знал об этом человеке, но предстояло узнать ещё больше.

Когда меня наконец завели в кабинет, Башмаков чувствовал себя там как дома.

– Хорошо выглядишь, – мягким говором, произнося «г» на украинский манер, проговорил он. – Видимо, в тюрьме не так уж и плохо.

– Завидуешь? – отозвался я.

– Ну, оступился ты. Ничего, сейчас во всём сознаешься, отсидишь, выйдешь, начнёшь новую жизнь, – говорил он, стараясь не терять мягко-участливого тона.

– Вы знаете этого человека? – обратился к нему Колобков, указав на меня и начиная допрос под запись. – Расскажите об обстоятельствах ваших встреч и обсуждений на тему революционной и террористической деятельности.

– Это Алексей Дмитриев, член штаба террористического сообщества, – отчеканил Башмаков. – Алексей предоставлял свою квартиру для тайных встреч… На встречах обсуждалось оснащение специальными средствами, такими как рации. Алексей указал, что на территории города для специальной бесперебойной связи через рации надо поставить три ретранслятора. Алексей назвал точные адреса и сказал, что проник на чердаки некоторых из них… Также обсуждались здания, которые надо захватывать. У Алексея дома остался план войсковой части, на которую ранее планировалось напасть…

Интересно, сколько ещё он способен нести этот бред? Я смотрел Башмакову в глаза и пытался разгадать: спокойно ли сейчас спит его совесть?

Когда мне было предоставлено право задавать вопросы свидетелю, я спросил:

– Скажите, а кто был инициатором разговоров про оружие? Кто говорил, что сапёрскую лопатку можно использовать как оружие?

– Алексей и его подельники, – не моргнув глазом ответил Башмаков. – Я к оружию отношу и рации, которые планировались к захвату.

– Тогда как вы можете прокомментировать тот факт, что в аудиозаписи, фрагмент которой мне предъявили на допросе, голос, похожий на ваш, говорит о том, что надо брать армейские склады и готовить «коктейли Молотова»? Насколько можно судить по записи, это было сказано без моего присутствия и ещё до вашего прихода в мой дом.

– Для того чтобы выявить подобные элементы, как люди из штаба, мне пришлось маскироваться. Я, как патриот Российской Федерации, счёл своим гражданским долгом выяснить как можно больше, выяснить намерения. Вы – идеологи, циничные люди!

С каким пафосом меня только что назвали циником! Я испытывал к Башмакову не ненависть, а скорее омерзение. Ненависть – не то чувство, которое можно испытывать к чему-то неодушевлённому. Души-то у Башмакова точно нет, – думал я.

Когда меня в наручниках выводили из кабинета, «благородный свидетель» кинул мне вслед:

– А ещё на мальчиков дрочил, ну как же так!

Я вышел под лошадиный хохот Длинного Господина.