Глава 4

Первые недели Россия проводит в тихой войне с самим собой. Он вспоминает не переговоры, а смех Америки, его нелепый вопрос за ужином, свой собственный ответ, который дался слишком легко. Он называет это усталостью. Потом уважением. Потом любопытством. Каждое новое слово держится ровно до того момента, пока он не ловит себя за очередной глупостью: улыбается пустой странице, вспоминает чужой голос, представляет его рядом там, где никакого повода для этого нет.

Он злится на себя за эти мысли гораздо больше, чем когда-либо злился на Америку.

Дальше привычная воронка: скучает по разговорам, потом по присутствию, потом по человеку. Этому уже не найти логичное объяснение. Он открывает календарь, находит дату следующей встречи и закрывает его снова, не признаваясь себе, зачем вообще смотрел.

...

В день вылета в Вену всё идёт слишком гладко, чтобы насторожиться. Документы готовы, маршрут выверен, машина ждёт вовремя. РФ почти позволяет себе предвкушение, редкая для него роскошь.

Сообщение о неисправности он выслушивает спокойно. Задержки случаются, он видел их сотни раз, и первые минуты в нём не дрогает ничего, кроме привычного раздражения бюрократа, у которого сорвали график.

Потом называют время.

И вот тогда что-то внутри обрывается - резко, неприлично резко для человека, который гордится своим самообладанием.

Я не успею.

Не на мероприятие. Не на протокольную часть. Он не сразу может назвать это словами, просто в груди становится тесно, будто из комнаты вдруг выкачали воздух. Он спрашивает про запасной борт спокойным голосом, и только по тому, как быстро прозвучал вопрос, быстрее, чем он обычно себе позволяет, понимает, насколько ему не всё равно.

Минуты тянутся отвратительно медленно. Федерация сидит в кресле, сцепив пальцы, и смотрит не в окно, а в одну точку. Он перебирает варианты — другой рейс, другой аэропорт, любой способ сократить пропасть между «сейчас» и «увидеть его». Мысль, что он может просто не успеть, что вечер пройдёт без него, а Аме будет стоять в зале один, эта мысль почему-то невыносима гораздо больше, чем должна быть.

Он ловит себя на том, что уже несколько раз посмотрел на часы за одну минуту.

И именно тогда, в этом маленьком, унизительном раздражении, приходит признание, которое он так долго откладывал:

Я хотел его увидеть. По-настоящему хотел.

Не как коллегу. Не как повод для дипломатического разговора. Просто хотел.

Когда наконец находят альтернативный рейс, Россия соглашается прежде, чем успевает обдумать формулировку вопроса. Что-то в этой поспешности его смущает, но отступать поздно, он уже встал, уже застёгивает пальто, уже почти бежит к выходу с тем самым выражением лица, которое обычно бережёт для действительно важных вещей.

...

Город встречает его сумерками и лёгким морозным воздухом. Той осенней венской тишиной, в которой даже гул моторов кажется приглушённым. Россия выходит из машины у отеля, и впервые за долгое время замечает, что торопится не по расписанию, а потому что сам этого хочет.

В номере остаётся немного времени. Ровно столько, чтобы переодеться и не опоздать окончательно. Он стоит перед зеркалом дольше, чем следовало бы. Поправляет воротник. Снова поправляет. Смотрит на своё отражение так, будто ищет в нём что-то незнакомое.

Руки чуть подрагивают, когда он застёгивает запонки. Мелочь, которую он тут же списывает на долгий перелёт и раздражение из-за задержки. Но где-то глубже он знает: дело не в перелёте.

Это тот особый вид волнения, который он почти забыл, не тревога перед переговорами, не настороженность перед встречей с равным по силе противником, а нечто гораздо более простое и оттого более пугающее: желание понравиться. Оказаться там вовремя. Увидеть, как мeняется лицо человека, когда он входит.

Росс ловит себя на мысли, что представляет этот момент уже третий раз за последние десять минут, и сердито отворачивается от зеркала.

Это просто вечер. Ничего более.

Он берёт приглашение со стола, ещё раз проверяет время. Привычка, а не необходимость и выходит из номера. В коридоре отеля свет мягкий, почти золотой, и в этом свете его шаги звучат чуть быстрее, чем должны быть у человека, которому всё равно.

Внизу его уже ждёт машина.

До зала пятнадцать минут.

Россия садится, смотрит в окно на проплывающие мимо огни Вены и впервые за долгое время не пытается разубедить себя ни в чём.

...

Зал благотворительного вечера встречает РФ гулом голосов, звоном бокалов и тем особым светом хрустальных люстр, который превращает любое помещение в сцену. Он отдаёт пальто, коротко кивает знакомым лицам, произносит положенные любезности и всё это время где-то на периферии сознания работает совсем другой, куда более настойчивый механизм.

Он ищет глазами.

Не осознанно, по крайней мере, ему хочется так думать. Просто взгляд сам скользит по залу, задерживается на высоких силуэтах у окна, на группах у бара, на паре, что смеётся возле рояля и каждый раз, не находя того, что искал, идёт дальше.

Россия убеждает себя, что это обычная осторожность. Привычка держать в поле зрения важные фигуры на мероприятии. Ничего больше.

Но сердце, глупо, предательски, колотится чуть быстрее, чем должно от простой светской настороженности.

Он делает несколько шагов вглубь зала, обменивается парой фраз с послом какой-то небольшой страны, почти не слыша, что тот говорит. Взгляд продолжает работать отдельно от него методично, почти отчаянно.

Его здесь нет.

Эта мысль обжигает сильнее, чем следовало бы, и Россия уже готовится к разочарованию — к тому тупому, вязкому чувству, которое так хорошо изучил за последний месяц...

Когда видит...

Америка стоит у дальней колонны, с бокалом в руке, вполоборота к какому-то разговору, который явно его не увлекает. Свет люстры падает так, что на секунду он выглядит совсем не таким, каким Россия привык его видеть на переговорах. Без резкости, без напускной бодрости, просто уставший человек в дорогом костюме, ждущий, когда закончится вечер.

И именно в этот момент, будто почувствовав чужой взгляд физически, Америка поворачивает голову.

Их глаза встречаются через весь зал.

Всё вокруг на мгновение теряет резкость голоса, музыка, десятки людей между ними, остаётся только это: короткая, слишком долгая секунда, в которой ни один не отводит взгляда первым.

Россия чувствует, как у него перехватывает дыхание, совершенно не к месту, совершенно неприлично для человека его выдержки. Он видит, как у Америки на лице что-то меняется: удивление сменяется чем-то более тёплым, более незащищённым тем, что тот обычно прячет за улыбкой раньше, чем кто-то успеет это заметить.

Но не сейчас. Сейчас Америка просто смотрит, будто на секунду забыл, что нужно улыбаться.

Затем медленно, почти неохотно, на его лице всё-таки появляется улыбка. Не дежурная, не для камер. Та самая, которую Россия ловил себе на воспоминании не один десяток раз за последний месяц.

Русский понимает, что и сам, кажется, улыбается.

Он тут же одёргивает себя, но поздно и что-то внутри, тесное и туго сжатое с самого утра, вдруг отпускает.

США коротко извиняется перед своим собеседником. Россия видит это по движению губ, хотя слов не слышит и делает шаг в его сторону.

Федерация остаётся стоять на месте.

Он мог бы пойти навстречу. Стоило бы. Вместо этого он просто ждёт, чувствуя, как непривычно громко бьётся сердце для человека, который весь день убеждал себя, что это просто рабочая встреча.

Только не показывай, что рад.

Но по мере того как Америка приближается всё ещё с этой обезоруживающей полуулыбкой, Россия понимает, что скрыть это будет куда труднее, чем он рассчитывал.

Соединение подходит ближе, и на последних шагах его улыбка становится чуть менее уверенной — будто он тоже не совсем понимает, что делать с лицом.

— Не думал, что ты сегодня будешь, — говорит он, останавливаясь чуть ближе, чем того требуют приличия официального приёма. — Мне сказали, у тебя были проблемы с рейсом.

— Были, — отвечает Россия ровным голосом, хотя внутри всё ещё немного трясёт. — Техническая неисправность.

— И ты всё равно долетел.

Это не совсем вопрос. В голосе Америки проскальзывает что-то похожее на удивление — и что-то ещё, менее очевидное, что РФ не решается назвать вслух даже мысленно.

— Долетел, — коротко подтверждает он.

Повисает пауза, короткая, но плотная, будто оба одновременно вспомнили ужин в Женеве и одновременно решили не говорить об этом здесь.

— Выглядишь так, будто не выспался, — говорит наконец Америка, чуть склонив голову.

— А ты выглядишь так, будто скучал на этом вечере ещё до того, как я приехал.

Америка фыркает. Коротко, искренне, без всякой наигранности, которую обычно приберегает для публики.

— Немного, — признаётся он. — Стало значительно лучше минуту назад.

Россия чувствует, как что-то в груди снова предательски сжимается, на этот раз не от тревоги.

Он собирается ответить что-то резкое, привычное, что должно вернуть разговору безопасную дистанцию, но не успевает.

К ним подходит помощник Америки, за ним сразу двое сотрудников протокола с той особой натянутой вежливостью, которая всегда означает: пора.

— Простите, — говорит помощник, — но нас ждут для фото с организаторами. Обоих.

США бросает быстрый взгляд на Россию почти извиняющийся, почти разочарованный, и это длится всего долю секунды, прежде чем на лице снова появляется привычная публичная улыбка.

— Похоже, придётся продолжить позже, — говорит он, уже отступая на шаг.

— Похоже, — соглашается Россия.

Он смотрит, как Америка уходит вслед за сотрудниками, оборачиваясь один раз коротко, будто случайно, и в этом взгляде столько же нежелания уходить, сколько минуту назад было в глазах самого России.

Оставшись один, Россия ещё несколько секунд стоит на месте, глядя туда, где только что был Америка, и с неохотой признаёт то, чего избегал признавать весь вечер:

Пятнадцать минут и уже слишком мало.

Затем, заставив лицо принять привычное сдержанное выражение, он поворачивается обратно к залу туда, где его тоже кто-то ждёт, где нужно улыбаться другим людям и говорить правильные вещи, и думает только об одном: сколько ещё продлится этот вечер до того момента, когда они снова окажутся рядом.

Музыка продолжала играть в превычном ритме, огни горели ярко, а голоса разливались по залу шумной волной. Словно и никогда не было это соприкосновения чего то очень большого и бесконечного, как слитие двух огромных чёрных дыр, способное содрогнуть целый мир, а может и два разных мира.
Из за того, что РФ не было на самой конференции, ему стоило бы постараться внести более крупный вклад в этот вечер. Например, чтобы его бизнесмены и политики оставили копейку другую в аукционе, эту мысль он доносил всем и каждому методично, с лицом злой уверенности. Как будто это была вовсе не просьба, а вполне достаточно прямой приказ. Хотя, многие могли заметить, что может сверхдержава находится вовсе не в духе. Может нервозность после перелёта? Или разочарование от возникших проблем, хоть славянин не мог на это повлиять. Он создает впечатление человека, у которого всё под контролем, и любое отклонение от нормы - обрушение моста под ногами.
В чем то они были правы. Во всём, кроме причины. Даже после того, как РФ унял свою нервозность и вроде бы непонятный мандраж его отпустил, всё равно эта встреча превратилась в бесконечное ожидание, словно мучительное продолжение целого месяца. Глазами он продолжал искать фигуру среди лиц и силуэтов, вновь погружаться в каждое чужое движение и задаваться вопросом: А он с кем то себя ведёт так же, как вёл со мной в Женеве?
Это могло бы наконец закрыть большинство его вопросов. Наконец прекратить войну, которая разразилась в груди. Лязг металла, реки крови и крики боли.
Это ведь было неправильно. Отвратно. Противоестественно. США никак нельзя доверять. Нельзя давать слабину. Он мог ошибиться один раз, но не второй. Поведение Америки, его спокойствие, его искренняя заинтересованность, теплый смех и улыбка, работали лучше чем любое ядерное оружие.
Почему?
Так нельзя!

Это просто напросто не может быть ловушкой. Штаты открылся ему абсолютно так же, как и русский. Показал уязвимое место, не боится быть собой. По ощущениям, он чувствует то же, что и РФ. Но почему это происходит?
Борьба продолжалась до сих пор, всё сильнее погружая страну в усталость и раздражение. Пора бы прекратить искать Штатами глазами и думать о нём. Это глупо, особенно на официальной встрече.

С этой мыслью он взял ещё один бокал алкоголя и двинулся в сторону сцены на своё место. Сейчас будет происходить сам аукцион.

Сначала - приветственная речь и аплодисменты. Все деньги с этого меропрятия пойдут в фонд по восстановлению школ. Так что внутри этого зала было объявлено небольшое соревнование, чья сторона вложит больше денег.
В любом случае Росс не особо хотел принимать в этом участие. Он не коллекционер, а здесь есть представители галерей, которым он учтиво выделил деньги для покупки картин.

Всё по канону: картины современного и винтажного искусства, статуи, старые украшения, вещи исторического характера, вплоть до личных вещей деятелей давности. Но был один лот, который заинтересовал РФ слишком сильно.
Книга, старая, очень редкого издания. При чём самый первый экземпляр. Достоевский " Записки из под полья". Настоящий библиотечный монстр выпуска 1831 год. Что русская книга делает в Вене? Не имеет разницы, Федерация поднимает свой номер и называет сумму.

-- Российская Федерация хочет преобрести этот лот. 3 тысячи евро Раз.

-- 4 тысячи евро -- поднимается другой номер. Некий французкий коллекционер и бизнесмен.

-- Ставка перебита. 4 тысячи евро раз...4 тысячи евро два

Просто отврат. Зачем какому то французу русская книга? Росс внутренне выругался и вновь поднял свой номер

-- 5 тысяч.

Он не коллекционер, но почитать и иметь у себя такой редкий экземпляр книги, кажется хорошей инвестицией. Это же всё таки благотворительный аукцион.

-- 8 400 тысяч евро. -- послышалась следующая ставка от французкого бизнесмена. Ему было наплевать, что он торгуется с огромной страной. А может дело в патриотичности?

Федерация мог бы поставить цену выше. Денег у него явно больше, чем у какого то предпринимателя, но это уже выглядит странно. Если он так сильно завышает цену, то может она ему правда нужна?
РФ молчал, когда ведущий закончил отчёт и стукнул молотком по кафедре. Лот был продан за 8 400 тысяч долларов. Росс посмотрел на часы, тяжело выдыхая и одновременно аплодируя новой покупке. Поскорее бы это мероприятие закончилось, а то тут становится всё невыносимее и невыносимее.

Не знал он, что через два ряда, Штаты шепчет своему личному помощнику:

--Достань мне эту книгу любой ценой -- и махнул рукой, чтобы приказ был исполнен сейчас же.