Глава 4

В конце концов Люка поддался ритму поезда — стук колёс слился с пульсом, рокотом и ритмом его музыки, погружая его в дрейфующий транс: не совсем сон, но и не бодрствование. Он выныривал из него лишь на миг, чтобы показать билет контролёру, когда та проходила по вагону, а затем снова проваливался в забытьё, беззвучно шевеля губами в такт словам песен и пытаясь игнорировать тяжёлый груз в груди.

Минуя замкообразные арки и башни у входа в туннель Брамхоуп, он окончательно провалился в сон. Темнота туннеля и ритмичные вспышки бегущих огней убаюкали его в тревожную дрёму — телефон прижат к груди, голова покоится на стекле. Он очнулся, когда поезд вырвался из туннеля и свет хлынул на него, пробиваясь сквозь веки и вырывая из сна. Он открыл глаза на белую вспышку, впивающуюся в сетчатку и ослепляющую его. Поморщившись, отвернул лицо и прикрыл глаза рукой, моргая, пока не привык к свету.

Белая дымка рассеялась, уступая место зелени, золоту и яркому осеннему огню: катящиеся поля вздымались и опускались, словно гребни и впадины волн, высоко взлетая, чтобы плавно уйти вниз, — гладкие, как росчерк каллиграфической кисти. Глубокий розовый и насыщенный пурпурный окаймляли зелень, ловя свет мягкими полосами, мерцая под бесконечным голубым небом и низкими облаками с серебристыми брюшками. Блёклые серые известняковые валуны пробивались сквозь траву, словно обломки древних руин. Йоркширские долины проплывали мимо, разбитые на поля живыми изгородями, рядами деревьев, низкими каменными оградами из сложенных вручную речных камней — белых и серых. Повсюду были разбросаны небольшие квадратные амбары с белыми стенами и остроконечными крышами. На вершине одного холма солнце пробивалось лучами сквозь ноги пасущегося скота.

Люка широко раскрыл глаза. Он прижал пальцы к стеклу, медленно вдыхая. Он никогда не видел Долины такими. В детстве в Харрогейте зелёные просторы были чем-то обычным, близким. В последний раз он видел Долины через окно — лишь клочок неба, перекрытый громоздящимися коробками в кузове грузовика. Тяжёлое чувство ударило под ложечку — одновременно сладкое и полное тихого, бьющегося ужаса.

Чувство возвращения домой. В место, которое не было домом десять лет.

Он даже не помнил свой старый адрес, дом, где они жили, — только образ солнечного света сквозь разросшиеся деревья, которые отец вечно обещал подстричь на их крошечном клочке заднего двора, но так и не подстриг. Всё остальное о Харрогейте было лишь впечатлениями: выходные на ферме Имре, будни — беготня и игры с другими детьми в округе, липкие от сладостей пальцы, красные воздушные шары и маленькие ноги, крутящие педали велосипедов. Возвращаясь сюда сейчас, на десять лет старше и искушённый городской жизнью, он чувствовал себя самозванцем. Он не принадлежал этому месту.

Когда-то это могло быть домом, но сейчас — нет.

Но он всё ещё помнил уродливый, чересчур современный вокзал Харрогейта, торчащий, как больная мозоль, на фоне изящной исторической архитектуры города, вилл и обсаженных деревьями улиц. Он застонал, когда вагон втянулся на станцию, замедляясь с рывком и визгом тормозов. Пока проводница объявляла остановки и время отправления, Люка вытащил себя из кресла, поморщившись, когда тело отозвалось вспышками боли, пронзившей конечности и поползшей по позвоночнику.

Он размялся, застонав, когда потянул затекшие мышцы, затем вытащил наушники, снял сумку с полки и перекинул через плечо. Ноги не слушались; тело говорило ему, что гравитация всё ещё качается в ритме инерции, но поезд уже стоял, а он спотыкался, как щенок, пытающийся понять, что делать с непомерно большими лапами. Он чуть не запутался в собственных ботинках, спускаясь на платформу по ступенькам, и едва не рухнул вперёд, потянувшись ухватиться за дверной косяк.

Но чьи-то руки подхватили его ещё до того, как он успел схватиться, — большие, тёплые руки, с крупными пальцами, нежные, излучающие знакомое тепло. Он замер, когда эти руки медленно свели его вниз по ступенькам и поставили на ноги, обращаясь с ним, будто он был не более чем одуванчиковым пухом — лёгким, кружащимся и парящим так же свободно, как его кружащееся, парящее сердце.

Он думал, что ему придётся искать Имре. Но когда его ноги коснулись земли и он утвердился на платформе, он поднял взгляд в ясные, спокойные синие глаза, которые знал так же хорошо, как собственное лицо.

Имре пришёл к нему.

Даже теперь, когда Люка смотрел на него почти с одного уровня, он всё ещё был высоким — далеко за шесть футов, — и всё ещё широким: плечи размером с горы. Его грубо вытесанное тело было сложено из мощных мышц, изящно сужающихся от плеч к талии, в твёрдом напряжении крепких бёдер под потёртыми джинсами чувствовалась сила. Но дикая грива непослушных волос и густая, знакомая борода стали совершенно серебряными — мягкими, как туман: кое-где переливались чисто-белыми прядями, кое-где отливали железной сединой. Этот сияющий лунно-бледный ореол резко контрастировал с тёмной, ещё сильнее выжженной солнцем кожей. Разбросанные косички в бороде и волосах остались, но бусины на их кончиках стали теперь тёмно-синими, из полированного камня с чёрными прожилками и мерцающим блеском.

Морщины вокруг глаз Имре стали глубже, их оттеняли густые брови — тёмно-серые, со стальным отливом, — и складки вокруг губ стали резче. Но улыбка осталась прежней — едва заметное движение губ, полных, ярко-красных, с чёткой выемкой посередине, которая смягчалась и становилась нежнее, когда улыбка трогала её. 

Его улыбка потеплела, когда он удержал Люку за плечи своими большими руками.

— Люка, — тихо произнёс он. Речь его была медленной и размеренной, а голос — хотя и низкий, исполненный спокойной, гулкой властности — всегда был таким мягким, таким обволакивающим, словно каждое слово обещало безопасность. Имре был из тех, кому никогда не приходилось повышать голос, чтобы привлечь внимание, — и всё внимание Люки было приковано к нему, когда он сказал: — Рад тебя видеть.

Люка беззвучно шевелил губами, не в силах вымолвить ни слова. Он не ожидал, что Имре будет здесь — встретит его с такой улыбкой и будет ждать своей нежеланный груз прямо на платформе, а не нетерпеливо постукивать ногой на парковке. Люка не знал, что сказать. Он просто смотрел на Имре снизу вверх, его сердце отчаянно пыталось отрастить странные крылья и взлететь, пока он осознавал, как Имре изменился за эти годы. Постарел, да, но всё ещё такой живой — в нём всё ещё тлела та скрытая, несомненная сила. 

Он стоял там с серебряными волосами, усыпанными цветами — десятки их были вплетены в венок из мягких, распустившихся белых клеверных соцветий, с их пенными круглыми головками и крошечными лепестками, переплетёнными с тонкими зелёными стебельками.

Люка моргнул.

Моргнул снова.

Наклонил голову и нахмурился.

— Какого хера? — спросил он, и Имре разразился грубым смехом, который покатился так же мягко и плавно, как пологие холмы и Йоркширские долины. Люка просто нахмурился.

Отлично. Не прошло и пяти минут, а Имре уже смеётся над ним.

Просто офигенно. Отлично.