Глава 4
...Небо затянуло плотной серой пеленой, сквозь которую солнце просвечивало мутным, грязным пятном. В поселке стояла полная тишина, пахло пылью и скорой грозой.
Михаил допивал вторую чашку кофе на уцелевшем краю крыльца, когда у калитки с воем затормозил старый зеленый «Уазик». Из кабины вышел Мирон. Сегодня он выглядел еще более угрюмым, чем в их первую встречу. Потертые джинсы, потемневшая от старого пота майка и завязанная на лбу темная бандана, скрывающая волосы. Парень даже не взглянул на него. Он молча перешагнул через калитку, подошел к кузову и с грохотом откинул тяжелый железный борт.
Во двор полетели первые доски лиственницы — свежие, влажные, с глухим, весомым стуком.
Михаил наблюдал за ним сверху. Он привык контролировать процессы, но здесь, среди этого соснового хаоса, чувствовал себя чужаком. Он спустился по ступенькам, на ходу доставая из кармана шорт бумажник.
— Мирон, — окликнул он, остановившись в паре метров от машины. — Давай определимся сразу. Вот здесь предоплата за материал, как ты просил.
Парень замер с тяжелым брусом на плече. На его шее и руках натянулись жилы, по лицу катился пот. Он медленно повернул голову, и его серые глаза под банданой полыхнули откровенным раздражением.
— Положи на верстак, — сухо отрезал Мирон, даже не повернувшись к нему корпусом. — У меня руки в смоле.
— Я могу помочь разгрузить, — Михаил сделал шаг вперед, скорее из вежливости, чем из реального желания пачкать одежду. — Вдвоем быстрее раскидаем.
Мирон резко, со звоном сбросил брус обратно в кузов. Он развернулся к Михаилу всем телом, вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб. В его взгляде читалась глухая, породистая злость деревенского одиночки, которому навязывают чужие правила.
— Слушай, — хрипло и раздельно произнес парень, чеканя слова. — Я же ясно сказал в субботу: с вас деньги и чтобы под ногами никто не путался. Не надо строить из себя простого мужика. Иди в дом, пей свой кофе. Твои руки для брёвен не заточены. Я сам всё сделаю.
Эта прямота граничила с хамством. В ресторане Михаил уволил бы сотрудника за такой тон в ту же секунду. Внутри у него привычно вскипела жесткая, авторитетная злость, но он вовремя осек себя. Здесь не было его кухни. Здесь вообще ничего его не было.
Михаил молча засунул купюры обратно в карман.
— Как знаешь, мастер, — так же холодно ответил он. — Мешать не буду.
Он развернулся и ушел в дом, намеренно громко хлопнув тяжелой дубовой дверью.
Через минуту со двора донесся яростный, оглушительный визг бензопилы. Мирон завел её с одного рывка и с какой-то яростной, дикой скоростью начал крошить гнилые доски старого настила. Этот рев заполнял все комнаты, вибрировал в стеклах и не давал Михаилу скрыться от собственных мыслей.
Михаил сел за кухонный стол, закурил и уставился в окно. На руке, чуть выше запястья, темнело небольшое липкое пятно — он все-таки умудрился зацепить борт машины, испачкавшись в свежей сосновой смоле. Смола пахла резко, въедливо и совершенно не поддавалась, когда он попытался стереть её пальцами.
За окном, в облаках золотистой летящей стружки, злой и упрямый парень ломал старую веранду.