Глава 4

— Нет. Ни хрена подобного.

— Уилл…

— Нет. Ты не поедешь в эту гребаную командировку в Ирак. — Уиллу было плевать, что посетители за соседним столиком поглядывают в их сторону. Ирак? И то, как Тейлор выпалил это, будто… ничего особенного. Как же, ничего.

Он видел, как Тейлор изо всех сил старается сохранить терпение.

— Слушай, мы оба знали, что меня когда-нибудь отправят за границу.

— Не в Ирак.

— Да ради бога. Ирак — это место, где нужны люди.

— Ты сказал, что уволишься, если они попытаются отправить тебя за границу.

Челюсть Тейлора отвисла.

Уилл покраснел. Он знал, что ведет себя неразумно, но… Ирак? Самые высокие потери в БДБ были в Ираке. Уилл служил в Ираке в морской пехоте. Это была гребаная дыра, и он не мог вынести мысли о том, что Тейлор будет там.

В глазах Тейлора появился опасный блеск. Он сказал с угрожающим терпением:

— Когда я сказал, что уволюсь, это было потому, что я не думал, что мы переживем отношения на расстоянии, но раз уж мы в отношениях на расстоянии, какого черта мне отказываться от повышения?

— А как же мы?

— А что «мы»? — В Тейлоре не было уступчивости, ни капли мягкости. С каменным лицом он сказал: — Я буду там два года, что примерно равно тому, сколько ты пробудешь здесь, в Париже. Идеальный тайминг, если ты спросишь меня.

— Два года минимум. Тебя попросят остаться. Ты сам сказал: там нужны люди.

— Может, сначала переживем первые два года, а потом будем волноваться? Откуда ты знаешь, может, ты будешь здесь, в Париже, всё то время, что я проведу в Ираке.

— Я уже сказал, что откажусь от продления командировки, если ты попросишь.

— Нет, не сказал. И я бы не стал просить.

Это была правда. Как бы сильно Тейлор ни хотел, чтобы Уилл не уезжал, у него хватило силы воли, дисциплины, чтобы не просить его остаться. Уилл, с другой стороны, уже просчитался, приказав Тейлору не принимать командировку, которую тот, вероятно, и так не хотел, в результате чего Тейлор, известный как один из самых упрямых ублюдков в мире, теперь был настроен ехать.

— А как же наш дом?

Тейлор смотрел на него так, будто Уилл был идиотом.

— Если хочешь, чтобы я сохранил дом, я сдам его.

— А как же Райли?

Тейлор чуть не поперхнулся.

— Райли? Твоя собака? Ты хочешь, чтобы я отказался от командировки, чтобы присматривать за твоей собакой пару лет?

С каждым словом он делал только хуже, но Уилл, казалось, не мог остановиться.

— Ты знаешь, что я имею в виду. У нас есть жизнь. У нас есть дом.

Тейлор откинулся на спинку стула, снова спокойный.

— Может быть, когда-нибудь. Но у нас есть и работа. И сейчас эта работа вступает в конфликт с этими другими вещами.

— Это месть за то, что я принял парижскую командировку?

Ошибка. Что нового? Он наблюдал, как в Тейлоре закипает гнев, хотя ему удалось сравнительно сдержанно произнести:

— Я забуду, что ты это сказал.

Уилл замолчал, прежде чем сказать что-то, что заставило бы Тейлора выйти из ресторана. Это был совсем не тот первый совместный вечер, который он себе представлял. Он хотел, чтобы всё было идеально для Тейлора. Тейлор заслуживал этого, заслуживал, чтобы его баловали после того, как Купер год гонял его в хвост и в гриву.

Уилл попробовал другой подход.

— Слушай, дело не в том, что я ставлю свою карьеру выше твоей.

— Нет?

— Если бы это назначение было в любом другом месте мира, я был бы рад за тебя. — Если подумать, нет, не был бы. Ему ненавистна была сама мысль о том, что Тейлор получает назначение куда-либо. Частью того, что делало его собственную командировку сносной, была мысль о Тейлоре и доме, который они когда-нибудь разделят, и жизни, которую они когда-нибудь построят, но Ирак был определенно худшим. Мысль о Тейлоре в Ираке пугала его. Он потерял слишком много друзей в Ираке. Видел слишком много дорогих ему людей искалеченными. — Я был в Ираке.

— В морской пехоте. Я знаю.

— Это не… здорово.

Губа Тейлора скривилась.

— Нет? А я слышал, что там как в Париже, только американцев любят больше.

— Ты уже был… — Уилл замолчал, когда выражение лица Тейлора стало ледяным. — Подумай, как бы ты себя чувствовал, — сказал он вместо этого.

— Я бы не был счастлив, но я бы не предполагал, что тебя убьют, если меня не будет рядом, чтобы каждую секунду прикрывать твою спину. Спасибо за доверие.

— Я не это имел в виду. — Хотя, да, в общем-то, это. Тейлор был умен, силен и устрашающе эффективен в драке, но ему не хватало нормального чувства самосохранения. Он просто, казалось, не понимал, насколько он ужасно смертен.

Тейлор сказал:

— Я до сих пор не понимаю, как то, что меня подстрелили, каким-то образом травматичнее для тебя, чем для меня.

На этот раз Уилл замолчал по-настоящему.

Они закончили ужин, — Уилл заплатил чуть ли не половину своего состояния, — и молча вышли из ресторана.

До станции метро было недалеко, вечер был приятный, и они шли в ногу с автоматической легкостью давних напарников.

Вдоль мощеных улиц пылали жизнью и светом окна модных кафе, галерей и бутиков. Элегантные каменные особняки площади Вогезов — с их крутыми шиферными крышами и богато украшенными фасадами — всегда казались Уиллу принадлежащими другому миру, другому времени, чем они, собственно, и были. Площадь была центром аристократической жизни в семнадцатом веке.

Они шли дальше, не разговаривая, хотя их шаги оставались в такт, пока они проходили мимо центрального парка с рядами подстриженных каштанов, где сонные певчие птицы исполняли последний хор перед лицом надвигающихся сумерек.

Зажглись изогнутые фонари в виде слезинок, отбрасывая причудливые тени на бьющие фонтаны и большую конную статую Людовика XIII, датируемую 1800-ми годами. Это была вторая статуя Людовика. Первая была уничтожена во время Революции.

Это было частью того, что Уилл находил завораживающим во Франции. Он никогда не был большим любителем истории — это больше было по части Тейлора, — но нельзя было находиться во Франции и не осознавать ее историю. Прошлое было повсюду. Оно отдавалось эхом от мостовых и архитектуры. Здесь не сносят и не перестраивают, как в Штатах. Те же старые здания переходят из рук в руки на протяжении веков — веков, — новая краска, новая обстановка, и еще одно новое начало, еще одно новое рождение.

Ему хотелось поделиться этим с Тейлором, единственным парнем, который, как он знал, поймет и оценит всё то, что Уилл только открывал для себя — черт возьми, казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты происходили на площади прямо перед Hôtel de Crillon, который находится рядом с посольством США. Невероятно. Но Тейлор был напряжен и слегка отстранен с тех пор, как сошел с самолета. Он продолжал отпускать эти мелкие отстраненные шутки, когда Уилл пытался быть серьезным.

Теперь, конечно, он злился. И справедливо. Уилл повел себя как придурок. Но разве Тейлор не видел, что это потому, что Уилл переживает? Сколько раз Уилл должен был спокойно стоять в стороне, пока Тейлора избивали, стреляли в него или взрывали? Тейлор был хорошим агентом, одним из лучших, но он не был солдатом. Он понятия не имел, каким будет Ирак.

Такое насилие казалось немыслимым этим теплым летним вечером. Уилл смотрел, как дети бегают по траве, а их родители неторопливо прогуливаются позади.

Маленькая девочка завизжала:

— Maman, vous ne pouvez pas m’attraper*!

Улыбаясь, Уилл взглянул на Тейлора, но Тейлор смотрел прямо перед собой, слегка нахмурившись, с озабоченным выражением лица, как тогда, когда пытался найти новый угол в сложном деле.

Нет, совсем не тот вечер, который планировал Уилл. Он действительно всё испортил. Он хотел, чтобы это был такой особенный день рождения для Тейлора, настоящий отпуск — который, Бог знает, Тейлору был нужен, — и возможность укрепить их отношения.

Он попытался придумать какую-нибудь нейтральную тему для разговора.

— Может, отложим это пока? — Тейлор остановился. — Я могу чувствовать себя одиноко и дома. Мне не нужно было лететь шесть тысяч миль, чтобы не разговаривать с тобой.

Уилл уставился на него. Челюсть Тейлора была сжата, выражение лица воинственное, но его глаза выдали его. Благодарный за передышку, Уилл притянул его в свои объятия, и Тейлор ответил тем же, сжав в этом яростном, костистом объятии.

Уилл сказал:

— Последнее, чего я хочу, — это ссориться с тобой. Я просто…

— Я знаю.

— Не уверен, что знаешь, Тейлор. Я знаю, тебя бесит, когда я веду себя так, будто… Я просто не хочу потерять тебя.

— Не потеряешь. Обещаю. — Тейлор отстранился, словно смущаясь, хотя это были улицы Парижа, и открытые проявления чувств здесь были не редкость.

Они засунули руки в карманы и пошли, соприкасаясь плечами и локтями, направляясь к метро.

Тейлор легкомысленно спросил:

— Так что ты мне подарил на день рождения?

— Помнишь того пони, которого ты всегда хотел? Надеюсь, ты оставил достаточно места в чемодане.

Тейлор усмехнулся, и Уилл улыбнулся в ответ. Всё было хорошо. Им просто нужно было немного времени, чтобы снова обрести почву под ногами.

Всё было прекрасно.

Вернувшись в квартиру, Уилл сказал себе, что нужно не спешить, но тело Тейлора было таким теплым, таким желанным, что он вошел прямо внутрь, и Тейлор принял его легко, несмотря на то, что прошло так много времени.

Уиллу пришла в голову неприятная мысль, но он отбросил ее. Если бы Тейлор развлекался на стороне, он бы сказал. Не было никого прямолинейнее Тейлора. Уилл вспомнил некоторые поздние ночные телефонные разговоры, в которых Тейлор красочно описывал, что он с собой делает, какие непослушные игрушки использует. Уилл думал, что по крайней мере часть из этого была хвастовством или Тейлор просто дразнил его, но он должен был знать лучше, чем кто-либо, что у Тейлора была безумная жилка. Удобное предположение Уилла, что все эти экзотические штуки благополучно остались в прошлом, по-видимому, было ошибочным — настоящим шоком было то, что он обнаружил себя невыносимо возбужденным от мысли, что Тейлор действительно носил анальные бусы и анальные пробки в выходные, как он клялся, готовясь к этому отпуску.

Сумасшедший, красивый маленький фрик.

Тейлор выгнулся назад, и Уилл поднял голову, чтобы прижаться носом к груди Тейлора, посасывая крошечный кончик плоского мужского соска. Тейлор издал короткий отчаянный звук, и Уилл улыбнулся. Что-то в этом, в том, что горячий рот Уилла на его сосках, сводило Тейлора с ума. Он мог кончить практически от одного этого. Сексуальность — такая странная штука.

Уилл улыбнулся, осторожно покусывая крошечный кончик. Мужская грудь Тейлора. Один из его милых пунктиков. Тейлор захныкал.

— Хорошо? — пробормотал Уилл, чувствуя, как сердце Тейлора грохочет о его лицо. Лучше некуда, если судить по реакциям Тейлора.

Тейлор кивнул, не в силах ответить.

Уилл усмехнулся, облизывая и дразня, пока Тейлор не заерзал на нем, а его дыхание не перешло во всхлипы.

— Подожди. Я сейчас кончу.

Уилл послушно подождал, расслабляясь в подушках и постельном белье.

— Одиннадцать месяцев — это слишком долго. — Он слегка поддразнивающе двинул бедрами, и Тейлор вскрикнул, вздрогнув.

— Черт возьми, Уилл.

— Прости. — Он, конечно, не просил прощения. Это было прекрасно — видеть Тейлора таким разбитым и беспомощным, прекрасно зная, что он может сделать это с ним. Иногда весь этот сексуальный опыт Тейлора немного пугал. Утешительно было знать, что у него есть хоть немного контроля.

— Я хочу, чтобы это длилось дольше.

Уилл серьезно кивнул, но его чувство юмора брало верх — это и тот факт, что он наслаждался моментом власти. В любом случае, было нельзя было всерьез ожидать, что он останется неподвижным надолго, пока он похоронен по яйца в упругой, идеальной заднице Тейлора.

— В любое время, Макаллистер.

— Ты только… — Тейлор застонал, когда Уилл приподнял бедра, его бедра терлись о влажную кожу и мягкие волосы и этот растянутый, расплавленный центр жара.

Это была ошибка, потому что было слишком хорошо, чтобы останавливаться, особенно когда Тейлор инстинктивно толкнулся назад. Хрупкий контроль Уилла рассыпался, и он начал толкаться, жестко и быстро, вколачиваясь в Тейлора. Он слышал тихие крики Тейлора как бы издалека, и эти обнаженные, беспомощные звуки подстегивали его. Не было никого, кто мог бы лишить его контроля так, как Тейлор — даже когда Тейлор был тем, кто раздвинул ноги, а его задница была раскрыта, как персик, готовый для сбора урожая.

Это было больше похоже на брачный гон, чем на любовь, но иногда это было то, что нужно. Что-то простое и незамысловатое.

Он приподнялся и укусил Тейлора за плечо, потому что не мог сдержаться, и Тейлор издал один из тех покорных звуков. Эти звуки без слов действовали на Уилла, топили остатки его контроля — скорее, жалкие остатки остатков его контроля. Он толкался снова и снова, его тело реагировало на эти тонкие, знающие движения Тейлора, а затем Тейлор кончил, открывшись и выстрелив белой пеной, как взболтанная бутылка шампанского. Его оргазм вызвал цепную реакцию в Уилле, и Уилл вкачал все прямо в него, желая, чтобы Тейлор был мокрым и пропитанным его спермой. Примитивно, наверное, но Тейлор, казалось, никогда не возражал.

Обессиленный собственной разрядкой, он обмяк на груди Уилла. Уилл обвил его рукой и завершил свое выступление еще парой судорожных выбросов.

Спина Тейлора поднималась и опускалась все медленнее. Он испустил долгий, долгий, удовлетворенный вздох. Уилл поцеловал его влажное лицо.

— Сумасшедший, — пробормотал Тейлор.

— Кто бы говорил. — Уилл снова поцеловал его.

Его член смягчился, и он вышел, притягивая Тейлора еще ближе. Лунный свет, струящийся сквозь прозрачные занавески, показал Тейлора улыбающимся, безвольным и мирным в объятиях Уилла. Самый опасный мужчина из всех, кого знал Уилл, покоился в его руках, доверяя ему свою любовь так же, как доверял Уиллу охранять свою жизнь. Это было бесценно. Жизнь, любовь сотканы из таких хрупких моментов. Хрупких, как парижский лунный свет.

Уилл проснулся от запаха свежего кофе и трели телефона.

Телефон замолчал так же резко, как и начал, и он услышал тихий голос Тейлора внизу.

На несколько секунд Уилл отдался простому удовольствию от этого. Просто от… этого. Тейлор в соседней комнате отвечает на его телефон.

Да, это были простые вещи. Уилл криво усмехнулся про себя. Похоже, он тоже был одной из простых вещей. Но после ужасных снов, которые ему снились прошлой ночью — снов о Тейлоре мертвом или умирающем, где в лучшем случае у него не хватало только пары конечностей, — эта нормальность казалась благословением. Не то чтобы Уилл считал себя религиозным, но он знал, как ценить свою удачу.

Голос Тейлора замолк, и включился телевизор, звук поплыл вверх по лестнице. Уилл услышал взволнованный голос диктора.

— Le potentiel pour le désastre est énorme**…

Какого черта?

Уилл шарил в поисках нижнего белья, пижамных штанов, халата или чего угодно, когда Тейлор появился в дверях спальни. На нем были джинсы и ничего больше. Волосы были немного длиннее, чем обычно. Они слегка завивались на затылке. Его глаза были зелеными, как парижская весна.

— Тебе лучше спуститься и взглянуть на это, Брандт.

— Что случилось?

Тейлор не ответил, уже направляясь обратно на первый этаж. Уилл нашел свои джинсы, натянул их и сбежал вниз по лестнице.

Тейлор сидел на подлокотнике дивана, хмурясь на телевизор. Уилл уставился на экран. Женщина-репортер в белом плаще быстро говорила в микрофон, поворачиваясь от камеры, чтобы указать куда-то. На заднем плане стояла Эйфелева башня.

Его письменный французский был не очень хорош, но после года погружения в среду Уилл мог разобрать простую бегущую строку внизу экрана: «Эйфелева башня эвакуирована из-за угрозы взрыва».

Мрачный голос Тейлора подтвердил его собственную мысль.

— У нас проблемы.

*Мама, вы не можете меня поймать!

**Le potentiel pour le désastre est énorme (фр.) — «Потенциал для катастрофы огромен»