Глава 4.

Два месяца пролетели как один миг. Лето стояло в самом разгаре — жаркое, пыльное, пахнущее раскалённым асфальтом и скошенной травой. Сиенна и Колян облазили все окрестности: были в лесу, на речке, лазали по гаражам и однажды даже забрались на чердак заброшенного дома, откуда открывался вид на весь район. Колян обещал, что когда вырастет, построит там штаб.

— Мы будем смотреть на звёзды, — говорил он, размахивая руками. — И никто нас не найдёт.

Сиенна верила ему. Она вообще ему верила во всём.

Но в последние дни что-то изменилось. Бабушка стала чаще кашлять — глухо, надрывно, согнувшись пополам. Она больше сидела на кухне, укутавшись в старый пуховый платок, даже в жару. Перестала выходить на балкон курить — просто сидела у окна и смотрела во двор пустыми глазами.

— Ба, ты чего? — спросила Сиенна однажды, подходя к ней.

— Ничего, маленькая. Пройдёт.

Но не проходило.

Катерина вернулась с работы раньше обычного — непривычно бледная, с красными глазами. Она о чём-то шепталась с бабушкой на кухне, и Сиенна слышала обрывки фраз: «анализы», «надо ехать», «онколог». Слова были страшные, хотя девочка не понимала их значения.

В тот вечер бабушка не вышла ужинать. Лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и тяжело дышала.

— Мама, — позвала Сиенна. — Мама, ты спишь?

Бабушка не ответила. Сиенна подошла ближе, тронула её за плечо. Бабушка повернулась — лицо было серым, мокрым от слёз.

— Бабушка! — испугалась Сиенна. — Тебе больно?

— Нет, милая. Просто... устала.

На следующий день приехала скорая. Сиенна стояла в коридоре, прижавшись к стене, и смотрела, как два дядьки в синих халатах несут бабушку на носилках. Ей стало страшно — так страшно, как не было никогда, даже когда отец кричал и бил посуду.

— Мама, — крикнула она, бросаясь следом. — Мама, куда вы её?

— Сиенна, останься! — Катерина перехватила её за плечи. — Бабушке нужно к врачу. Она скоро вернётся.

— Ты врёшь! — Сиенна вырывалась, смотрела, как захлопывается дверь машины, как мигает синяя лампа, как скорая выезжает со двора. — Ты всегда врёшь!

Она выбежала на улицу, но машина уже исчезла за поворотом. Слёзы текли по щекам, она не могла их остановить. Села на корточки у подъезда, обхватив колени, и завыла — громко, отчаянно, как раненый зверёк.

Через минуту рядом оказался Колян. Он ничего не спрашивал, просто сел рядом и положил руку ей на плечо.

— Бабушку увезли, — прошептала Сиенна сквозь рыдания. — Она... она...

— Она поправится, — твёрдо сказал Колян. — Моя бабушка тоже болела. А потом поправилась.

— А если нет?

— Поправится, — повторил он, и в голосе его было столько уверенности, что Сиенна почти поверила.

Они сидели так до вечера. Колян рассказал, что его дед болел прошлой зимой, но теперь вон какой здоровый — гоняет на мотоцикле и ругается, когда внук не моет за собой кружку. Он говорил и говорил, пока Сиенна не перестала плакать.

— Пойдём, — сказал он наконец. — Я провожу тебя домой. Мама, наверное, волнуется.

Дома было пусто. Катерина уехала в больницу. Сиенна стояла посреди комнаты и не знала, что делать. Всё здесь напоминало о бабушке: её тапки у кровати, её чашка с мятой на столе, её пачка сигарет на балконе.

Сиенна вышла на балкон. Взяла пачку, вытряхнула одну сигарету. Поднесла к носу — пахла бабушкой. Табаком и мятой. Она сунула сигарету обратно, но пачку спрятала под подушку, чтобы была рядом.

Ночью она не спала. Лежала в темноте и слушала, как тикают часы. Катерина вернулась поздно, тихо прошла на кухню. Сиенна слышала, как она плачет — глухо, в подушку, чтобы никто не слышал. Потом звонок — кому-то звонила, говорила шёпотом:

— Плохо... очень плохо... врачи говорят...

Сиенна зажала уши руками. Она не хотела слышать. Не хотела знать.

На следующее утро она проснулась от того, что кто-то гладил её по голове. Открыла глаза — над ней стояла мать, опухшая от слёз.

— Одевайся. Поедем к бабушке.

В больнице пахло лекарствами и чем-то чужим, холодным. Коридоры были белыми и длинными, как те дороги, которые они рисовали с Коляном, только вели они не к горам, а в никуда.

Бабушка лежала на кровати, маленькая, серая, замотанная в простыни. Увидев Сиенну, она улыбнулась — той же улыбкой, что и всегда, только губы были сухие, а глаза — запавшие.

— Моя хорошая, — прошептала она. — Не плачь. Всё будет хорошо.

— Ты же обещала, что не исчезнешь, — выдохнула Сиенна, уткнувшись ей в руку.

Бабушка долго молчала. Потом ответила, почти неслышно:

— Ещё не исчезла. Держусь.

Сиенна сидела рядом, держала бабушкину руку и смотрела, как за окном медленно угасает день. Солнце опускалось за панельные дома, и тени становились длинными-длинными, как те дороги, которые они рисовали. Только сейчас Сиенна поняла: дороги бывают разными. Одни ведут к свободе. Другие — к потерям.

Она не знала, по какой идёт. Но знала одно: она ещё не готова отпустить.