Глава 36

Имре начинал думать, что он, возможно, мазохист.

Он должен был сказать Люке нет и отправить его спать. Вместо этого он разжёг огонь в камине спальни и теперь сидел на краю кровати, ожидая, когда за дверью снова послышатся осторожные, неровные шаги. Он не привык позволять кому-либо прикасаться к себе или принимать чужую заботу. Все ушибы, ссадины и мелкие травмы, неизбежные при жизни на ферме, он всегда обрабатывал сам. И он не знал, что делать с тем странным чувством, которое сжимало его грудь изнутри, когда Люка вернулся в комнату — всё ещё в красивом кардигане, плотно облегавшем его фигуру и оставлявшем открытыми хрупкие плечи, с баночкой лавандовой мази в руке. 

Люка замер в дверях, затем подошёл ближе, откручивая крышку. Лёгкий аромат лаванды, эвкалипта и клевера разлился по комнате. Люка закусил нижнюю губу, нервно теребя её зубами, прежде чем опуститься рядом с Имре, оставив между ними добрый фут расстояния. 

— Можно…? — робко спросил он.

«Нет», — подумал Имре.

Нет. Потому что Люка смотрел на него с таким доверчивым, почти невинным взглядом, а Имре мог думать только об этой розовой, блестящей нижней губе и о том, что Люка сидел в его постели, пока они оба были полуодеты. И, Боже, все те случаи, когда он оставался совершенно равнодушен к красивым губам, хитрым взглядам и блуждающим рукам мужчин, пытавшихся его соблазнить, теперь словно обернулись против него самого. Потому что сейчас он едва мог дышать от запаха Люки, который перебивал даже аромат мази.

Но это была проблема Имре. Она не должна была становиться проблемой Люки.

Он мог держать свои мысли под контролем.

Поэтому он глубоко, медленно вдохнул и улыбнулся.

— Конечно.

Люка ответил своей неуверенной улыбкой; розовый румянец разлился по его щекам. Затем он подвинулся, забираясь на кровать и вставая на колени позади Имре.

— Постарайся не двигаться, хорошо?

— Хорошо.

Имре закрыл глаза, приготовился и сказал себе, что справится. Это поможет Люке почувствовать себя лучше. Может быть, тогда с его лица исчезнет виноватое выражение, и он перестанет винить себя за мелкие травмы, к которым Имре давно привык. 

Но в тот момент, когда тёплые, скользкие от мази руки коснулись его спины, ему пришлось сдержать стон. Напряжение прокатилось по телу, когда мягкая кожа скользнула по его плоти.

Люка замер.

— …больно?

— Нет. — Имре сглотнул и покачал головой. — Нет, всё в порядке.

Но это было совсем не «в порядке».

Не тогда, когда осторожное, неуверенное прикосновение скользнуло по его спине, а затем стало увереннее, втирая мазь в кожу. Он почти перестал чувствовать тупую боль от давления на синяки; всё, что он ощущал, — это слабое тепло мази, которая впитывалась, согревая кожу изнутри, и нежные прикосновения тонких пальцев, которые с каждым мгновением становились всё увереннее. 

Каждое движение этих пальцев пронзало его, собираясь тугим напряжением в бёдрах. Он сжал руки на джинсах, пытаясь дышать медленно и ровно, опустив голову.

Каждое прикосновение одновременно плавило его и заставляло напрягаться ещё сильнее, оставляя в его плоти следы тепла — глубокого, тягучего, почти болезненно приятного.

Люка… замедлялся? Эти мягкие пальцы легко скользнули между лопаток Имре, затем растеклись по его коже — пятиконечная звезда, отпечатывающаяся в плоти. 

— Так лучше? — прошептал Люка хрипло и тихо; он придвинулся ближе, тепло его тела почти касалось спины Имре. Имре замер, во рту пересохло.

— Мм. Немного помогает, да.

— Я… — Голос Люки дрогнул… а затем раскрытая ладонь скользнула вверх, поглаживая, задерживаясь, разжигая тёмный опасный огонь в животе Имре, когда длинные тонкие пальцы зарылись в его волосы и сжались на затылке. — Тебе приятно, Имре…?

Имре резко поднял голову. Он мог бы выругаться вслух, но рот не слушался. Он застыл, всё его тело было сковано неподвижностью, когда Люка обвил руками его шею, прижимаясь к нему сзади всем своим гибким телом. Он плотно прижался к нему, заставляя кожу Имре покалывать везде, где его касался Люка. Имре сделал прерывистый вдох и сжал рукой его предплечье.

Это… он не… он не мог понимать это правильно. Наверное, он просто неправильно всё истолковывал…

— Имре, — прошептал Люка.

Он скользнул вокруг него, прижимаясь ближе, пока не оказался у Имре на коленях, лёгкий, гибкий, весь из плавных линий и мягких изгибов. Бледные бёдра раздвинулись по обе стороны от его бёдер, оседлав его, стройный стан прижался к нему — грудь к груди, живот к животу, бедро к бедру.

— Имре…

Чёрт. Чёрт. Имре не мог дышать. Каким-то образом его руки оказались на бёдрах Люки, и, когда он поднял голову, чтобы посмотреть на него, их носы соприкоснулись. Эти сладкие ягодные губы были так близко, приоткрытые в прерывистом дыхании; мягкие пальцы Люки запутались в волосах Имре. 

Имре вздрогнул с низким стоном.

«Нет», — сказал он себе.

Пока Люка не поцеловал его.

Эти сочные, перезрелые губы нежно прижались к его губам — влажные, полные жаждущей, отчаянной потребности, которая втянула Имре, захлестнула его, утопила во вкусе мёда и яблок и лихорадочном жаре. Боже, он никогда не представлял, что эти пухлые, дразнящие губы окажутся такими мягкими, такими податливыми, как они будут сливаться с его губами всё сильнее от одного лишь давления.

А затем горячее прикосновение языка Люки обожгло его — короткое, дразнящее, только чтобы вернуться снова, углубляясь.

И чёрт… чёрт. Имре растаял.

Слабость прокатилась по нему, жар разгорелся в раздвинутых бёдрах, сжался в животе, запульсировал в ладонях. Он не мог остановиться. Он пил эту амброзию, которая искушала его все эти дни, пил эти губы, как вино — опьяняющее и…

Опьяняющее.

И даже когда Люка застонал и прильнул к нему, Имре выругался, отстраняясь, вырываясь из этих гипнотических губ.

— Люка, — хрипло сказал он. — Люка, не надо.

— Почему?

Губы Люки — эти идеальные губы, теперь влажные и припухшие, — дрожали, и Имре не мог смотреть на них, иначе сломается.

— Я тебе не нравлюсь? Имре…

Люка прижался лбом ко лбу Имре, пальцы гладили его волосы нежно, умоляюще,так приятно, что дрожь пробежала до самых пальцев ног. 

— Я скучал по тебе. Я так, так скучал по тебе…

— Ты не в себе.

Имре мягко сжал запястья Люки, останавливая его прикосновения.

— Ты пьян, Люка. Я не буду пользоваться тобой.

— Это не «пользоваться». Я знаю, что делаю… я знаю, чего хочу, Имре, правда…

— Сейчас не время это решать, — твёрдо сказал Имре. — Что сказал бы твой отец?

— К чёрту моего отца! — Лицо Люки исказилось, глаза наполнились слезами; он дернул руку, вырываясь с рыдающим вздохом.— К чёрту его. Он мудак, и я не должен спрашивать у него разрешения. Он хочет, чтобы я был взрослым, так что он больше не имеет права голоса.

Имре вздохнул, осторожно сжал запястья Люки, затем ослабил хватку.

— Он всё равно расстроится. И разочаруется в нас обоих.

Люка надулся.

— Мой папа знает, что ты гей. Он знает, что я гей. И всё равно отправил меня сюда.

— Именно. — Имре опустил руки и заставил себя не класть их снова на бёдра Люки, вместо этого уперевшись ими в кровать по обе стороны от себя. — Потому что он знает: то, что я гей, не значит, что я какой-то хищник, и он может доверить мне своего сына.

— Но правда ли может ли он доверить своего сына тебе? — Лёгкое движение бёдрами прижало Люку к нему теснее, и Имре зашипел сквозь зубы: давление и трение пронзили его, пробуждая то, что, как ему казалось, он похоронил в себе навсегда. Он задрожал, пальцы впились в одеяло. Эти красивые обнажённые плечи манили его, умоляя о поцелуях, прикосновениях, о том, чтобы он добрался до быстрого биения пульса Люки на его длинной, стройной шее.

— Люка, — хрипло сказал он, напрягая всё тело, чтобы оставаться неподвижным, чтобы не прижаться к этим стройным бёдрам, к этому твёрдому давлению. — Т-ты… тебе не следует…

— Тебе не следует, — прошептал Люка и коснулся его губ открытым поцелуем, пронзившим его насквозь. — А мне следует.

Имре взял это красивое лицо в ладони, запуская пальцы в растрёпанные чёрные волосы, останавливая Люку. Это было всё, на что его хватало силы воли, когда он не мог заставить себя отстраниться от этих губ, парящих так близко, тянущихся к нему. И несмотря на то, что Люка настаивал, почти умолял… он тоже дрожал, его пальцы впились в плечи Имре. Имре сглотнул.

— Ты сейчас в ужасе, — хрипло сказал он. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?

— Я понимаю достаточно. Это не то, чего я боюсь. Имре, пожалуйста…

— Чего же ты боишься?

— Что ты не захочешь меня.

Имре посмотрел в эти широкие, влажные глаза, мерцающие сквозь пелену слёз, и снова проклял себя.

— Андьялка. — Он провёл большим пальцем по первой скатившейся слезе, качая головой. — Дело не в желании. Дело в том, что уместно, а что нет.

Люка напрягся.

— Ты всё ещё видишь во мне маленького мальчика. Часть семьи.

— Нет. — Боже, было бы легче, если бы он мог. — Ты молодой мужчина. Красивый, сводящий с ума молодой мужчина. Не ребёнок. И я не воспринимаю тебя как члена семьи.

— Значит, дело только в том, что я слишком молод.

— Или я слишком стар.

— Ты не такой старый.

— Достаточно старый, чтобы причинить тебе боль, Люка. — Имре вздохнул и придвинулся к нему. — Я не вынесу этой мысли.

Но Люка отстранился, выскользнув из ладоней Имре, и сверкнул на него глазами. 

— Я не хрупкий, — прошипел он.

Имре только беспомощно посмотрел на него, и скопившиеся слёзы наконец прорвались, хлынув по щекам Люки, как внезапный ливень по оконному стеклу. 

— Я не хрупкий! Ты просто… ты просто… почему ты просто не… просто скажи…

Он соскользнул с колен Имре. Имре потянулся к нему, но Люка вывернулся, отступая, и бросил на него взгляд, полный горького осуждения. 

— Просто оставь меня в покое, — отрезал он.

Затем с резким, прерывистым звуком, сорвавшимся с его губ, он развернулся и выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась за ним, оставляя Имре одного.

Одного, окружённого запахами лаванды и жимолости, с привкусом поцелуя Люки на губах и с тяжёлой, давящей виной на душе.