Глава 33

Ему недолго пришлось беспокоиться о тишине. Люка осушил вторую кружку пива за считаные минуты, почти отчаянно. Имре думал было остановить его, но сейчас меньше всего Люке, казалось, был нужен кто-то, кто стал бы оспаривать его решения, его право самому распоряжаться собой.

Поэтому он просто позволил ему делать то, что тот хотел, а потом осторожно вынул пустую кружку из ослабевших пальцев, когда веки Люки начали тяжело опускаться, а тело — клониться вперёд. Когда он наконец повалился на спину, вытянув одну руку над головой и расслабленно разжав длинные пальцы, Имре поймал себя на том, что не может отвести взгляд от плавных линий его тела, от беззащитной непринуждённости этой позы, от волос, рассыпавшихся по ладони, словно чернила по белой бумаге.

Он отвернулся и заставил себя думать о чём угодно, только не о том, как Люка выглядел несколько минут назад, лёжа под ним и глядя снизу вверх своими светлыми глазами — такими открытыми, такими доверчивыми.

Когда Имре снова посмотрел на него, Люка уже спал.

И пока тот спал, Имре позволил себе смотреть. Позволил задержаться взглядом на тонких чертах его лица, на чуть приоткрытых губах, расходившихся с каждым медленным сонным выдохом, на изящном изгибе стройного тела, узких бёдрах и небрежно разведённых коленях. Во многом этот юноша был уже незнакомцем. Того мальчика, который когда-то повсюду бегал за Имре, больше не существовало; теперь перед ним был молодой мужчина, двигавшийся так, будто его тело было соткано из музыки и смеха, носивший свои раны внутри, словно драгоценности, которые никто не должен видеть, — маленькие сияющие сокровища, принадлежащие только ему.

Лишь теперь Имре начинал понимать, насколько глубоко Люка запер самого себя, сколько стен успел возвести внутри. Особенно теперь, когда узнал, что происходило у него дома.

Неважно, что Марко и Люсия отправили его сюда, словно непослушного ребёнка. Люка был куда большим мужчиной, чем, казалось, осознавали окружающие. Слишком долго он нёс на своих узких плечах ответственность, которой вообще не должен был касаться, пока рядом не находилось никого, кто помог бы удержать этот груз.

И всё же, когда Люка смотрел на Имре, казалось, что внутри него отчаянно пытается вырваться наружу что-то хрупкое. Что-то, умоляющее хоть кого-нибудь...

Позволить ему снова стать маленьким. Хотя бы ненадолго. Позволить перестать делать вид, будто он способен вынести всё, когда даже сейчас высохшие дорожки слёз на длинных ресницах говорили об обратном.

Эта потребность защитить его, укрыть от мира снова поднялась в груди Имре с такой силой, что стало трудно дышать. Он даже не заметил, как потянулся к Люке.

Пальцы замерли всего в нескольких сантиметрах от его приоткрытых губ.

Так легко было бы коснуться их. Почувствовать их тепло. Их мягкость. Украсть одно-единственное мгновение, пока никто не видит.

Боже.

Нет.

Нет.

Если он сделает это, то уже никогда не сможет уважать самого себя.

Люка спит.

Он беззащитен.

Это было бы неправильно.

Будто это вообще когда-нибудь могло стать правильным, даже если бы Люка не спал.

Имре резко отдёрнул руку, сжал её в кулак и прижал к груди, туда, где слишком тяжело билось сердце.

Он будет защищать Люку, сказал он себе.

Если дома ему одиноко, если рядом нет никого, кто поддержал бы его... Имре станет этим человеком, пока Люка здесь. Нет такого обряда взросления, который требовал бы пройти через всё в одиночку. Одиноким. Нелюбимым.

«Ты любишь его, Имре?»

Конечно, любит.

Он всегда любил семью Уордов. Всегда...

«Ты лжёшь самому себе, Имре?»

Этот мягкий, насмешливый голос звучал голосом Люки — с той самой хрипловатой интонацией, превращавшей каждое слово в тёплый шёпот.

И когда Имре вспомнил тонкие руки, обвивающие его шею, тихое: «Я всегда буду любить тебя, Имре»...

Перед ним возник уже не тот мальчик из воспоминаний.

Перед ним был мужчина, спавший сейчас рядом и ничего не подозревавший о буре, бушующей в сердце Имре.

Имре заставил себя отступить.

Дистанция.

Ему нужна была дистанция. Нужно было чем-то занять руки.

Он засыпал костёр землёй, постоял, тяжело дыша, пока последние угли не погасли, и только потом принялся собирать вещи. Разложил остатки еды и посуду в одну корзину, мусор — в другую, закрепил обе на седле Андраша. За это время Вила и Сети успели перебраться к Люке, тесно прижавшись к нему в холоде, опустившемся после того, как погас огонь.

Имре поднял собак на ноги, затем опустился рядом с Люкой на колено и осторожно потряс его за плечо.

— Люка.

Тёмные ресницы дрогнули и снова сомкнулись.

— Мм...

Имре невольно улыбнулся.

Похоже, это становилось привычкой.

— Здесь нельзя спать. Как думаешь, сможешь доехать домой и не свалиться с седла?

— Мммнх...

— Люка.

— Мммннх...

Со вздохом Имре ещё несколько секунд смотрел на упрямо спящего Люку, потом просунул руки ему под спину и колени и поднял на руки — лёгкого, длинного, почти невесомого, сразу доверчиво прижавшегося к его груди.

— Пойдём. Я тебя держу.

Люка даже не шелохнулся, пока Имре нёс его к Андрашу и осторожно усаживал в седло. Устроив его, почти улёгшегося на шею мерина, он быстро свернул одеяла и закрепил их позади седла, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Люка не соскользнул.

Закончив, Имре сел позади него, заключил между руками и осторожно притянул к своей груди, надёжно удерживая между бёдер.

И хотя не должен был...

Когда Андраш тронулся лёгкой рысью по тропе к дому, Имре наклонился и на одно короткое мгновение уткнулся носом в мягкие тёмные волосы Люки.

Вдохнул их медовый запах. Позволил себе почувствовать его тепло — такое естественное в собственных объятиях, будто именно там Люке и было место.

Но нет.

Не было.

Так не могло быть.

Марко убьёт их обоих.

Даже этот единственный вдох казался предательством доверия друга. Предательством собственной чести.

Имре выпрямился в седле и заставил себя сосредоточиться на дороге, ведя Андраша сквозь ночную темноту к дому.

Даже если он уже знал, что, когда в январе Люка снова уедет, дом ещё очень долго не будет казаться ему домом.