Глава 33

Глаза Инала были стеклянными. Его безжизненное тело лежало на утоптанной тысячами ног и копыт траве. Тонга стоял перед ним на коленях и тряс его, словно надеясь тем самым вернуть к жизни. Из его глаз лились слёзы, плечи беззвучно подрагивали.

Откуда-то сбоку внезапно появился Торугар бек. Он был цел и невредим, даже не ранен. Джагбу карлуков подошёл ближе и в знак уважения к погибшему встал рядом с каганом на колени.

— Видать, Великий Тенгри сыграл злую шутку, — негромко произнёс Торугар, глядя на мертвеца. — Сделал наследником глупейшего из братьев. Ты даже не представляешь, чего лишился твой народ, Тонга. Не ты должен был стать последним каганом, а он...

Тюргешские и карлукские воины, оказавшиеся в этот момент рядом, наблюдали за своими предводителями. Врагов поблизости не было, и они могли спокойно перевести дух. Торугар обернулся к тюргешам и громко произнёс:

— Кто хочет стать частью нового Карлукского каганата, делайте выбор сейчас. Пока ваш горе-каган не погубил вас всех.

Сказав это, Торугар поднялся и пошёл к своему коню. Тонга было ринулся за ним, но путь ему сразу же преградили двое телохранителей вождя карлуков. Тюргешские воины при этом даже не шелохнулись. Зато когда Торугар хлестнул плёткой коня и рванул с места, за ним устремились и карлуки, и многие тюргеши. Тонга так и остался один — рядом с телом брата. Весь мир для него рухнул.

Битва к тому моменту уже угасала. Гао Сяньчжи и Ли Сые с остатками своего войска в беспорядке прорывались в сторону Таласа. За ними, на своих неутомимых арабских скакунах, мчались йеменцы во главе с Зиядом.

Расстояние между ними быстро сокращалось. Один за другим со стрелами в спинах падали китайские воины. Наконец, понимая, что ему уже не уйти, Гао Сяньчжи решил дать последнюю битву. Он развернул коня и рывком выхватил меч из ножен. В это же мгновение напротив него оказался Зияд.

— Узнаёшь меня, генерал? — спросил он.

— Впервые тебя вижу, юноша, — ответил Гао холодно.

— Я сын Бахадур Тархана, — с достоинством ответил тот. — Зияд ибн Салих.

— Мне всё равно, кто ты. Назови цену. За меня дадут хороший выкуп.

— Не за выкупом я здесь, — жёстко сказал Зияд. — Ты отправил моего отца на казнь.

Воспользовавшись тем, что всё внимание предводителя мусульман было сосредоточено на генерале, Ли Сые незаметно вытащил из складок рукава небольшой обоюдоострый нож и метнул его в Зияда. Тот каким-то чудом успел уклониться. Нож вонзился в шею воина, стоявшего за ним.

— Спасайтесь, мой генерал! — крикнул Ли Сые, выхватывая меч. — Возвращайтесь с подмогой и отомстите!

Он бросился на Зияда, и вместе с ним в эту смертельную атаку ринулись ближайшие телохранители Гао Сяньчжи, оставшиеся в живых. Сам командующий, не теряя драгоценного времени, снова развернул коня и ударил его плоской частью лезвия меча. Началась бешеная рубка. Мусульмане превосходили числом. Китайцы сопротивлялись отчаянно, но погибли все до единого.

Издалека Зияд видел, как поднималась пыль от удаляющегося коня — Гао Сяньчжи ускользал. У его ног лежал Ли Сые, пожертвовавший собой ради спасения жизни командира. Он ещё дышал, пронзённый в нескольких местах. Зияд склонил голову. Месть была свершена лишь наполовину.

До границы империи прославленный генерал добирался несколько дней. Битва, предательство, бегство — всё слилось в его памяти в пёструю мозаику из крови, пыли и криков. Сначала он потерял шлем — ещё в первый день. Во второй день, под палящим солнцем и в изматывающей жаре, он сам сбросил с себя тяжёлый панцирь. Его ремни врезались в плечи, металл, больше не прикрытый плащом, сильно нагревался, и каждый вдох отдавался в груди тупой болью. Панцирь, украшенный чеканкой, некогда блестевший на парадах, теперь валялся в пыли — как ненужный груз, как символ утраченной власти.

Украшения, что ещё оставались на нём — перстень с печатью и серебряный поясной крюк с нефритовой вставкой — он обменял на еду у купцов, небольшим караваном двигавшихся на запад. Даже во время войны торговцы умели находить свои тропы между пепелищами. Гао не стал называть себя: просто протянул свои ценности одному из купцов, получив взамен горсть лепёшек, сушёное мясо и бурдюк воды. Никто не задал лишних вопросов.

Когда на четвёртый день дорога вывела на равнинный тракт, Гао Сяньчжи уже был не похож на генерала, грозу Западного края. На нём осталась только простая, линялая от солнца и пота нательная рубаха, перехваченная ремнём. Штаны, испачканные пылью и запёкшейся кровью, были надорваны на колене. Никаких знаков отличия, ни оружия, ни доспехов. Он выглядел как обыкновенный крестьянин, сбившийся с пути или потерявший свой дом. Только осанка, выдававшая в нём человека военного, и взгляд — уставший, но всё ещё властный — напоминали, кем он был когда-то.

Так, в этом почти нищенском виде, он добрался до деревни, у которой, наконец, лишился чувств. Тело его соскользнуло вбок и рухнуло бы на землю, если бы чьи-то руки не подхватили его в последний миг. Двое крестьян в запылённых одеждах аккуратно уложили его на траву у обочины. Один из них, старший по возрасту, с потрескавшимися губами и жидкой седой бородой, присел рядом и внимательно оглядел путника.

— Никак тебя под солнцем сморило, добрый человек, — надтреснутым голосом протянул он сочувственно. — Отдохнуть бы тебе. Издалека идёшь? — Он засыпал Гао вопросами, а сам водил по его лбу своей прохладной морщинистой ладонью.

Гао Сяньчжи с трудом открыл глаза.

— Мне нужна ближайшая почтовая станция, — прохрипел он. — У меня важные сообщения для императора.

Младший из путников склонил голову на бок и усмехнулся, но без злобы — с какой-то усталой иронией, словно слова Гао напомнили ему о чём-то давно забытом.

— А для какого из императоров? — спросил он.

Гао изумлённо уставился на него. Слова прозвучали так буднично, что поначалу он решил, будто ослышался.

— О чём это ты? — выдохнул он.

— Ну как же? Ань Лушань теперь тоже хочет, чтобы его называли императором, — равнодушно пожал плечами молодой крестьянин. — Да и Ян Гаоджун вроде ещё жив. Или нет. Да какая разница. Словом, даже не знаю, чем тебе помочь, добрый человек. А станции-то нет давно. Из Чаньаня деньги перестали платить — вот и закрылось всё. Так что...

Гао Сяньчжи с трудом поднялся на локтях, огляделся вокруг. Он увидел грязные, покосившиеся дома, детей с впалыми щеками, женщин, торопливо прячущих взгляды, стариков, сидящих без дела. Пыль висела в воздухе, как знойное марево. В глазах этих людей не было ни надежды, ни страха — лишь безмолвное смирение.

Он отвернулся, стыдливо закрыл лицо рукой. Сначала дрожь прошла по его плечам, потом по щекам покатились слёзы. Он плакал. Не от боли, не от усталости, но от того, что сердце его не выдержало вида страны, которой он служил верой и правдой, хоть его так до конца и не признали своим. Всё, за что он воевал, оказалось пеплом.

В это же время, у северных предгорий Тянь-Шаня, там, где берёт начало великая река Чу, среди широких долин и каменистых кряжей, проходил древний обряд утверждения власти. Здесь, на перекрёстке караванных троп, перед богатым войлочным шатром Торугар-бек принимал титул кагана.

Он сидел на возвышении, покрытом белой кошмой, которая у карлуков и всех остальных тюрков символизировала чистоту нового начала и символ будущей власти. У его ног лежала шкура снежного барса. На нём был торжественный кафтан, а поверх него — лёгкий золототканый плащ, подарок согдийских мастеров. Рядом стоял его сын Тюлек — с горящими глазами и расправленными плечами, гордый и счастливый. Желающих посмотреть на это священное действо было так много, что людьми было усыпано всё пространство от шатра до берега реки. Где-то гулко постукивали бубны шаманов. Всюду горели ритуальные костры.

Один из старейшин рода подошёл с обрядовой чашей. В ней дымился чёрный айран, смешанный с кровью жертвенных животных. Торугар пригубил, не поморщившись, и вернул чашу. Затем другой старейшина — в белом покрывале и с длинными распущенными седыми волосами — возложил на голову Торугара серебряную диадему, символ каганской власти. Её наспех создали лучшие карлукские ювелиры специально к этому дню.

— С этого дня, — произнёс старец, — Торугар, сын Кара-Буры, именуется каганом. Кто не признаёт его власть — пусть скажет об этом сейчас или склонит голову.

Тишина. Только пламя ритуальных костров потрескивало, выстреливая искры. Никто не шелохнулся. Тогда все присутствовавшие при обряде карлукские военачальники, а за ними и весь остальной люд, опустились на колени. На ногах остался стоять только Тюлек. Торугар обвёл всех взглядом и, казалось, впервые позволил себе улыбнуться.

Так рождалось на свет новое тюркское государство — Карлукский каганат.

Дети Сулук-кагана так и не смогли сохранить власть и влияние своего народа. Арабы и китайцы вернулись в свои столицы, чтобы решать уже внутренние проблемы. Ни один из этих народов больше никогда не угрожал тюркским племенам, которые продолжали дробиться и ссориться, но сохраняли при этом свою независимость.