Глава 32

Зияд открыл глаза. Мир вокруг был искажён болью и шумом. Над ним клубился дым, раздавались крики, лязг оружия, стоны умирающих. Он лежал, придавленный чьим-то телом, среди груды трупов и раненых — кто ещё слабо шевелился, кто уже застыл с раскрытыми глазами. Где-то рядом кто-то закричал, пронзительно, с надрывом. Ещё один голос оборвался глухо, будто человека сбили с ног, и он затих навсегда.

Он пошевелился. Рука отозвалась болью, но была цела. Справа от него лежало китайское метательное копьё. Шлем валялся в стороне, а чалма, обмотанная вокруг него грязными лоскутами, разметалась по земле. Именно она не позволила наконечнику пробить сталь. Иначе Зияд, вероятнее всего, так и остался бы в своём сне, наедине с отрубленной головой отца. Ещё не отрывая спину от земли, он повертел головой и заметил неподалёку чей-то окровавленный меч. Зияд схватил его и поднялся.

Он с удивлением обнаружил, что вокруг всё ещё шёл бой. Кто-то падал, кто-то поднимался. Он кинул взгляд по сторонам, стараясь понять, где свои, где чужие. Прямо перед ним тяжело повернулся китайский конник — огромная туша в латах, как железный идол. Зияд резко отпрянул, увернулся от удара копья, бросился вперёд, аккуратно полоснул противника сбоку — прямо подмышкой, где броня была слабее. Конь взвился, всадник вскричал и рухнул. Меч Зияда обагрился кровью.

Он уже не был один — рядом появились другие. Кто-то из мусульман увидел его рывок и, будто пробудившись, поспешил к нему. Воины халифата, казавшиеся секунду назад отступающими, теперь снова воспряли духом. Они резали ремни седел, стаскивали тяжёлых всадников с коней, били по ногам и шлемам. Громоздкие китайские латники теряли свою эффективность. Маневренные мусульмане, яростные и отчаянные, рвали их строй, словно огонь сухую траву.

И тут Зияд услышал странный шум со стороны реки. Крики. Лязг. Он обернулся и замер. С другой стороны в бой, наконец, вступили карлуки.

Но не на стороне китайцев.

Карлуки, пришедшие сюда союзниками империи, внезапно нанесли танцам удар по тылам. Они скакали на лошадях с тюркскими кличами, их изогнутые сабли разили бывших товарищей, которые слишком поздно стали осознавать, что случилось. Китайцы, зажатые между двумя стенами наступающих, дрогнули. В их рядах началась паника.

Перед глазами Зияда всего за мгновение пронеслись картинки из памяти. Словно из другой жизни, которой и вовсе не было.

Перед стенами Шаша стоят две армии. С одной стороны — городское ополчение, вооружённое как попало, но полное решимости. С другой — расставленное в форме идеальных квадратов войско китайцев. Между ними, почти у самой линии разделения, высится роскошный шатёр. Он украшен драгоценной тканью и флажками, как будто готовится к какому-то празднику, а не к битве.

Слуги снуют туда-сюда. Одни несут чай и вино на подносах, другие убирают остатки трапезы. Изнутри доносится негромкий приглушённый смех.

Внутри шатра китайский генерал Гао Сяньчжи сидит в походном кресле, обтянутом красным бархатом. Он бамбуковыми палочками ест салат с видимым удовольствием, откидывается на спинку и запивает его вином из хрустального фужера. Напротив него сидит отец Зияда — Бахадур Тархан, наместник Шаша. Компанию им составляют трое приближённых наместника и сам Зияд, но кроме Гао Сяньчжи никто ничего не ест, хоть столик и завален едой.

Бахадур сидит, выпрямившись, с ледяным выражением лица. Он выжидает удобный момент для начала серьёзного разговора.

— Я понимаю, что ты и твои спутники не голодны, — наконец говорит Гао Сяньчжи, не прекращая жевать, — но даже не притронуться к еде, которую вам подали в гостях, — это уже как-то невежливо.

Бахадур молча отрывает маленький кусок лепёшки и кладёт его в рот.

— При всём уважении, генерал, но я не могу быть гостем на своей земле, — отвечает он, не боясь смотреть в глаза собеседника.

— Твоя земля, в лучшем случае, вот за теми стенами, — китайский полководец небрежно машет рукой в сторону города, — а мы сейчас перед ними. И, заметь, ты пока не пленник. Ты всё ещё мой гость.

— Чего ты хочешь? — Бахадур не особенно склонен к словоблудию, поэтому спрашивает прямо.

Гао Сяньчжи откладывает палочки, щёлкает пальцами. Один из слуг тут же подаёт ему свиток. Генерал, в свою очередь, протягивает его Бахадуру:

— Ты ведь найдёшь человека, который сможет это прочесть?

Бахадур даже не разворачивает свиток — только презрительно усмехается и вертит его в руке, как что-то не заслуживающее внимания.

— Что это?

— Цена твоей жизни. Здесь написано, что ты, Бахадур Тархан, признаёшь себя вассалом императора Сюаньцзуна. Тебе позволено собирать налоги от его имени и передавать свою власть по наследству. Также ты получаешь титул Чжуншань-ван. Достаточно поставить печать, и ты обретёшь сильнейшего покровителя в мире.

Бахадур комкает свиток и бросает его на землю ещё до того, как генерал успевает закончить. Затем, поднявшись, он смачно высмаркивается прямо на императорский указ.

Китайские слуги застывают в ужасе. Однако Гао Сяньчжи только приподнимает бровь. Его лицо не выражает никаких эмоций. Он снова берётся за палочки и продолжает есть, словно не произошло ничего примечательного.

— Как я уже сказал, ты мой гость, — как ни в чём не бывало, продолжает он. — Тебя никто не тронет. У тебя была возможность сохранить свою жизнь и жизни своих людей. Спасти город. Но ты оскорбил императора. За это полагается смерть. Однако я всё же отпущу тебя. Если хочешь совета — не уходи далеко. Мы всё равно доберёмся до тебя. Ты свободен, Бахадур-Тархан. Пока ещё свободен. Но у тебя всё ещё есть шанс спасти свой народ.

— Спаси сам шкуру своего императора, — бросает Бахадур, поправляя пояс, на котором по изначальной договорённости не было даже кинжала. Гао Сяньчжи тоже был без оружия. — Как вы нас называете? Сиюй? Хотите подчинить себе все караванные тропы? Так вот знайте: мы тут хозяева. Мы вас сюда не звали. И вообще — с мусульманами дела вести проще. Признаешь их Бога — и налоги уже совсем другие. С ними выгоднее. Хоть мы и не с ними тоже. Мы — сами по себе. Так что убирайтесь с нашей земли. Пока по-хорошему.

С этими словами шашцы встают и уходят, не оборачиваясь. Гао Сяньчжи потом долго смотрит на покачивающуюся занавеску.

— Надо будет отправить этого варвара в Чанъань, — проговаривает он негромко самому себе. — Давненько столица не видала таких отчаянных дикарей.

Осада Шаша была быстрой. Китайцы почти без труда преодолели стены. Городское войско сражалось храбро, но не смогло долго сдерживать натиск. Местами защитники просто бежали. Местами — падали, сражённые стрелами китайских арбалетов или уже в бою — от их клинков.

Бахадур, его сын Зияд и около сотни воинов забаррикадировались в одной из башен. Они решили держаться до последнего. И всё бы так и было... но кто-то решил иначе.

— Стойте! — закричал один из защитников башни в самый разгар битвы. — А ведь им нужен только он!

С этими словами он указал на Бахадура. Наступила гробовая тишина.

Затем — резкое движение. У наместника вырвали меч, припёрли к стене. Зияд метнулся, но кто-то ударил его рукоятью меча по лицу, и он потерял сознание.

Наместник был предан своими же воинами.

Все эти воспоминания пронеслись у Зияда в голове за пару мгновений — словно вспышки молнии в разгар шторма. Но сейчас было не время предаваться прошлому. Наступал решающий момент всего сражения.

Зияд, или, как его знали в Шаше, Арслан, сын Бахадура, встряхнулся, стиснул рукоять меча и, воспользовавшись паникой в китайском войске, бросился вперёд, зазывая всех за собой. Перед ним оказался латник в зелёных чешуйчатых доспехах. Зияд увернулся от его удара, скользнул под вражеским клинком и рубанул противника пониже неприкрытого затылка. Тот сразу же осел на колени, пытаясь руками остановить фонтанирующую кровь. Зияд уже дрался со следующим врагом. Его движения были стремительны, точны. Он больше не чувствовал ни усталости, ни боли.

Мусульмане, вдохновлённые его примером, с криками ринулись за ним. Их боевые возгласы слились в единый могучий гул. Воины выкрикивали имя Зияда — громко, с ликованием, с жаждой победы.

— Зияд! Зияд! — ревели они, и этот клич прокатывался над полем битвы, словно грохот весеннего паводка.

Китайцы пытались отступить, но бежать им было некуда. Позади — город Талас, со стороны которого ударили предатели-карлуки, впереди — неумолимо надвигающиеся мусульмане и тюргеши. Они оказались зажаты с двух сторон, а горы и берег реки не позволяли им выскользнуть из этого капкана. Паника охватила их ряды, строй рассыпался. Началась резня.

На противоположной стороне поля на китайцев продолжал наседать Тонга-каган. Его летучие отряды то наносили врагам сокрушительные таранные удары, то вновь уходили к горам, чтобы развернуться и снова ударить. Они терзали китайский фланг, как загонщики травят дикого зверя. После предательства карлуков это стало ещё легче. Однако лицо Тонги-кагана горело от злой досады. Появление Торугар-бека с воинами, ударивших в спину китайцам в самый решающий момент, вызывало у кагана неприкрытое раздражение. Он вспомнил ту давнюю встречу у кургана, когда Торугар впервые осмелился оспорить его право на лидерство среди тюрков. Именно тогда всё и началось. А теперь этот подлый карлукский джагбу затеял какую-то свою игру. И Тонга не понимал какую именно.

Впрочем, битва ещё не была окончена.

Поле уже бурлило, перемешивая ряды и фланги. Когда строй китайцев рассыпался, пространство между противниками стало зыбким и подвижным, и Тонга-каган, сражавшийся на противоположном от карлуков крыле, оказался неожиданно близко к ним.

Он уже мчался к Торугар-беку, когда Инал увидел это. Движимый ненавистью и жаждой отмщения за свой позор, Тонга приготовился нанести сокрушительный удар во весь скаку. Он не глядел по сторонам, не искал поблизости своих воинов.

Завидев брата, несущегося прямо на джагбу карлуков, Инал немедленно пришпорил своего коня и рванулся наперерез. В этот момент один из рядовых карлукских всадников — молодой воин в потускневшем шлеме и кольчужной рубахе, лицо которого было перепачкано потом и кровью, — краем глаза заметил стремительный рывок Инала.

Не разобрав, кто перед ним, и решив, что на его господина несётся враг, он вскинул копьё и метнул его в сторону приближающейся опасности. Наконечник на коротком древке сверкнул в солнечном свете.

Инал не успел ни увернуться, ни прикрыться. Боль пронзила его бок, как раскалённая игла. Его тело дёрнулось, конь взвился, но Инал, теряя силы, всё же добрался до Тонги.

Едва удерживаясь в седле, он схватился за стремена лошади брата, из уголка рта тонкой струйкой стекала кровь. Мир вокруг начал медленно вращаться.

Тонга успел подхватить его прежде, чем тот свалился. В его глазах читались непонимание, гнев и неминуемость надвигающейся утраты.

Инал, обхватывая брата за шею, почти не разжимая окровавленных губ, прохрипел:

— Зачем... Зачем ты?.. Я ведь всё продумал... Всё...

В последнюю секунду перед тем, как наступила вечная ночь, перед внутренним взором Инала промелькнули, словно в калейдоскопе, все прожитые годы: детство в шатрах кагана, блеск оружия на солнце, бескрайняя степь, отцовский посох с волчьей головой...

Затем он вздрогнул, и обмяк.