Глава 31

Они отстранились друг от друга только тогда, когда жарящееся мясо начало пахнуть горелым; Имре отложил гитару в сторону и наклонился вперёд, чтобы повернуть шампуры, а Люка потирал руки, пытаясь не чувствовать холода, оставшегося после тепла Имре. Внутри всё ещё ныло, но что-то в том, чтобы сидеть вместе в тишине, немного облегчило это чувство. Он думал, что Имре отстранится, выдержит дистанцию.

То, что он этого не сделал, почти причиняло ещё большую боль.

Имре закончил с шампурами, откинулся назад, опираясь на одну мускулистую руку, и другой подтянул ближе корзину, накрытую тканью.

— Еда почти готова. Хочешь выпить?

Люка помедлил, затем кивнул.

— Да.

Имре открыл корзину. Внутри был лёд, а в нём стоял кувшин с пенящейся янтарной жидкостью. Он достал две стеклянные кружки из другой корзины, положил в каждую по несколько кубиков льда, затем аккуратно разлил напиток, останавливаясь прямо перед тем, как пена начала переливаться через край. Приподняв бровь, он протянул кружку Люке.

— Не торопись на голодный желудок.

Люка с любопытством наклонил голову, затем обхватил кружку обеими руками; холодный конденсат охлаждал ладони. Он осторожно отпил — землистый, горьковатый вкус пива разлился по языку, смягчаясь терпкой сладостью и раскрываясь приятной шипучестью. Он моргнул, затем сделал ещё один, более глубокий глоток, смакуя напиток, прежде чем проглотить.

— Что это за пиво?

— Яблочное пиво.

— Как сидр?

Имре усмехнулся и отпил из своей кружки; на верхней губе осталась тонкая полоска пены.

— Не совсем. Это просто… пиво. С яблоками.

— Оно сладкое. Шипучее. Мне нравится.

— Возможно, я не такой уж плохой пивовар, как думал.

— Нет, — Люка не удержался: он протянул руку и стёр пену с верхней губы Имре; щетина бороды царапнула большой палец. — Совсем не плохой.

Большой палец Люки скользнул по верхней губе Имре; её чёткий изгиб казался вырезанным из бумаги под его пальцами, горячее давление и почти бархатистая текстура стягивали всё внутри в тугой узел. Имре замер, его губы приоткрылись. Штормы заволокли его глаза, искрясь тёмным, напряжённым зарядом, когда он молча смотрел на Люку. Люка тоже замер. Он не мог дышать, когда губы Имре были такими горячими под его пальцами, а дыхание согревало кожу. Тишина между ними искрилась. Если бы он осмелился, он мог бы просто… о, Боже…

Имре резко отстранился, встряхнул головой, отбрасывая волосы с лица, и отвернулся прежде, чем Люка успел разглядеть что-то, кроме нечитаемого выражения. Замерший миг рассыпался на осколки, когда Имре заговорил.

— Ужин подгорает.

Он уже подался вперёд, встав на колени, воткнул кружку в землю и схватил шампуры, вытаскивая их из огня. Люка тупо смотрел на него. Да… ужин. Имре отстранился, потому что… ужин.

И потому что Люка не должен был прикасаться к нему так.

Он проглотил разочарование, заставил себя улыбнуться, поставил кружку на одеяло и встал на колени, чтобы порыться в корзине. Внутри были сложены тарелки и приборы, разделённые и защищённые тканевыми салфетками.

— Вот, — сказал он, расставляя тарелки на одеяле так, чтобы до них можно было легко дотянуться. Имре потянулся за вилкой, и Люка перехватил её, вложив в его руку, прежде чем откинуться на пятки и наблюдать, как Имре быстро снимает шипящее мясо и овощи с шампуров, раскладывая их по тарелкам. Закончив, он бросил шампуры в огонь, затем откинулся на своё место и пододвинул одну из тарелок к Люке.

— Надеюсь, не слишком подгорело. Горечь только добавляет вкуса. Попробуй.

Люка снова занял своё место рядом с Имре, но между ними стояли тарелки и кружки, словно разделительная черта, напоминающая не переступать её. Он закусил губу, затем взял пальцами кусочек подрумяненного, сочащегося соком мяса; жар впитывался в кожу, грозя обжечь, прежде чем он отправил его в рот и позволил мясу растаять на языке, вгрызаясь в сочную мякоть. Сладко-пикантный вкус вспыхнул во рту — насыщенный, густой, пропитанный соком, — и он тихо застонал, жуя и проглатывая, закрывая глаза и смакуя каждый кусочек.

— Что это?

— Вырезка из оленины, маринованная в сладком вустерширском соусе и ягодном эле.

Люка начал облизывать соус и частички гари с пальцев — и замер.

— Я ем Бэмби?

Имре коротко, хрипло рассмеялся и взял кусочек со своей тарелки.

— Ты ешь самца, на которого напали лисы, но не смогли прикончить. Он медленно умер бы от голода, если бы я не добил его.

Покосившись на него, Люка фыркнул и потянулся за следующим кусочком, поднимая блестящую, поджаренную шляпку гриба.

— Ты не любишь убивать, да?

— Только если это не самое милосердное решение. Если бы не продуктовые магазины, я, вероятно, был бы вегетарианцем.

— Ты такой странный, Имре.

Имре склонил голову, глядя на Люку сквозь пряди волос.

— Почему?

— Ты такой большой, сутулый, угрюмый, но у тебя нежные руки и добрые глаза, и на самом деле ты добрый великан, который не убивает животных ради мяса и выхаживает больных коз.

С невозмутимым видом Имре вытянулся, опираясь на локти; под рубашкой плавно перекатились мышцы, когда он потянулся за следующим кусочком со своей тарелки.

— Я не могу понять, был это комплимент или нет.

— Был. — Люка посмотрел на свои руки, теребя гриб. Но так же быстро, как насыщенные ароматы и вкусы пробудили его аппетит, тот снова угас, свернувшись тяжёлым комком в желудке. — Ты даёшь мне чувство безопасности. — Он сглотнул. — Сейчас мне его почти ничто больше не даёт.

Над Имре повисла странная неподвижность.

— Кто-то заставляет тебя чувствовать себя дома в опасности?

— Не в опасности, просто… — Люка покачал головой. — Просто будто земля ушла из-под ног.

— Люка… Что случилось?

Чёрт. Люка сдержал раздражённый вздох, закрывая глаза. Он не хотел взваливать это на Имре — не тогда, когда и без того был для него обузой. Имре расстроится. Родители Люки были его друзьями, и он приютил Люку только потому, что хотел помочь. Всё остальное… не было его заботой. И, может быть, из-за пива Люке вдруг захотелось заплакать. Просто разрыдаться, прижаться к Имре и умолять, чтобы он всегда оставался тем единственным безопасным местом, когда всё вокруг переставало им быть. Всё остальное менялось, разваливалось, прокисало, становилось ужасным. А Имре… Имре никогда не менялся.

Имре был Имре — твёрдый, надёжный и незыблемый, как сама земля.

— Они… — Люка запнулся, глубоко вдохнул и попробовал снова. — Они разводятся. Мама и папа.

Тяжёлый вдох Имре сказал всё. Потом наступила долгая, размеренная тишина.

— Мне жаль. Я не знал.

— Они хотели этого уже давно. Единственная причина, по которой они не развелись, — это я. — Люка не сводил глаз с огня, пока тот не выжег своё отражение на сетчатке, и горько улыбнулся. — Просто замечательно. Получается, я делал своих родителей несчастными гораздо дольше, чем думал.

— Не думаю, что это так, андьялка.

— Правда? — Он бросил недоеденный кусок обратно на тарелку, а потом просто опустился на спину, раскинувшись на одеяле и глядя в небо. — Они собирались развестись, как только мне исполнится восемнадцать. Я узнал об этом… не знаю. Наверное, лет в восемь или девять подслушал их ссору, а потом слышал, как они обсуждали всё за столом так, будто уже разговаривали с адвокатами. Мы ещё даже не переехали в Шеффилд, а они уже строили планы на десять лет вперёд, отсчитывая дни до того момента, когда наконец освободятся — и друг от друга, и от меня. И я… — Звёзды над головой, галактика, закрученная над ним таким ярким вихрем, что окрашивала небо в пурпур и багрянец, расплылись в пятна света. — Я испугался. Чем ближе становилось моё восемнадцатилетие, тем сильнее. Наверное… я начал творить глупости. И это тоже их напугало. Настолько, что они остались вместе и решили заняться проблемой по имени Люка.

Он всхлипнул и провёл рукой по глазам. Он изо всех сил пытался не сломаться при Имре. Имре был таким сильным. Но он слишком долго держал это в себе — эту уродливую правду, о которой не рассказывал даже Ксаву, на которую сам боялся взглянуть, потому что тогда она становилась ещё реальнее. И ещё страшнее.

— Если они решат меня, — сказал он, — если я стану таким, каким они хотят меня видеть, если буду жить так, как они считают правильным, моя семья развалится. И я знаю, что мне не должно быть до этого дела. Я уже взрослый, мне пора в университет, потом начнётся своя жизнь, и их жизнь больше не должна быть моей… — Он улыбнулся, но улыбка превратилась лишь в гримасу, от которой дрожали губы. — Но мне не всё равно. Они мои мама и папа. Они были моими мамой и папой всю мою жизнь. Но именно это делало их несчастными. И я эгоист, потому что всё равно не хочу, чтобы они перестали ими быть.

— Мне жаль, Люка. Я… даже представить себе такого не мог. Они очень убедительно притворялись.

По одеялу скользнули тарелки, тихо звякнуло стекло, и силуэт Имре заслонил свет костра, нависнув над Люкой. Его тепло окутало сильнее, чем жар огня. Опираясь одной рукой о землю над головой Люки, Имре словно заключил его в кольцо своих рук. Серебристые волосы мягкими волнами упали вниз, касаясь щеки, шеи и плеча Люки — лёгкие, как паутина, как лунный свет, тонкими нитями притягивая взгляд к печальным синим глазам, в морщинках вокруг которых читалось столько невысказанных чувств.

— Но ты ни для кого не проблема, — тихо сказал Имре. — Тебя не нужно решать, андьялка.

— Разве? — С трудом проглотив ком в горле, Люка встретил его взгляд. — После нашего переезда им стало легче, потому что ты больше нас не видел. Они не ненавидят друг друга или что-то такое. Мне кажется, они даже друзья. Просто… хотят разного. И, наверное, после моего рождения поняли, насколько плохо подходят друг другу. Они живут под одной крышей, но разными жизнями. И всё ещё думают, что я этого не замечаю.

— Иногда так бывает. Это печально, но некоторые отношения просто не складываются. Не потому, что кто-то из двоих плохой или виноват. Просто они не были созданы друг для друга.

Губы Люки задрожали. Как бы он ни старался, глаза снова наполнились слезами.

— Но почему именно мои родители?

— Потому что даже родители иногда совершают ошибки. — Кончики пальцев Имре мягко коснулись кожи под его глазом, стирая слёзы; мозолистые пальцы были удивительно нежными. — Но, думаю, они оба согласятся, что ты — лучшее решение, которое они когда-либо приняли вместе, несмотря на все остальные ошибки.

«Не надо», — подумал Люка, глядя на Имре снизу вверх, чувствуя большие ладони на своей коже и то, как его огромная фигура заполняет собой весь мир, расплываясь сквозь призму слёз и всё равно оставаясь такой знакомой, что Люка узнал бы каждую её черту даже самой тёмной ночью. «Не будь со мной таким нежным. Не заставляй меня любить тебя так сильно. Не надо…»

— Тогда они не могут ругать меня за мои ошибки, — едва слышно сказал он. — Наверное… взрослеть — значит совершать ошибки и признавать их, а не убегать от них.

— Что-то вроде того. — Имре едва заметно улыбнулся; костяшки его пальцев скользнули по коже Люки, убирая волосы со лба. — Всё будет хорошо, Люка.

Он больше не мог этого выносить. Ни это прикосновение, ни это тепло. Такое близкое — и всё равно недосягаемое: ведь единственное, что могло бы унять эту боль внутри него, было тем самым, чего ему никогда не суждено получить. 

С прерывистым вздохом Люка отстранился, выскользнул из-под руки Имре и сел, поспешно схватив кружку с пивом и прижав её к груди обеими руками. Он прижался губами к холодному краю, не сводя глаз с огня, напрягая всё тело до боли, потому что иначе начал бы дрожать. На краю зрения Имре медленно перекатился на спину, потом сел. Его синие глаза тяжело остановились на Люке, безмолвно спрашивая, что происходит, но Люка так и не поднял взгляда. Он сделал глоток. Пиво плеснулось о стекло и коснулось губ, а затем медленно растеклось тёплой волной по горлу и груди, понемногу смягчая ту боль внутри до чего-то, с чем можно было жить.

— Знаешь, что меня действительно беспокоит? — прошептал он.

— Мм?

— Во мне есть эта глупая часть. Совершенно безумная, ребяческая часть, которая хочет верить в сказочную любовь. В такую любовь, которая просто… поглощает всё и становится настолько большой частью твоей жизни, что без неё уже невозможно жить. Вы делаете друг друга лучше, поддерживаете друг друга, пока не становится ясно, что вместе вам по силам всё. И даже когда ссоритесь, всё равно не перестаёте любить и всегда находите путь друг к другу. — Он тихо, жалобно вздохнул, прижавшись губами к краю кружки, и закрыл глаза. Пока глаза были закрыты, можно было притворяться, что он не плачет, что, чёрт возьми, не роняет в пиво крупные слёзы и не разваливается на части, пытаясь говорить. — Раньше я думал… что брак всё исправляет. Что он заставляет любить друг друга вечно. Будто обручальные кольца — какие-то грёбаные волшебные талисманы. Но в это трудно верить, когда двое людей, которые должны любить друг друга больше всех на свете, расходятся у тебя на глазах.

— Их любовь не должна заставлять тебя перестать верить, андьялка, — прогудел Имре. Лёгкое прикосновение легло на плечо Люки, затем стало увереннее — обнимающим, поглаживающим, успокаивающим, мерным. — И любовь не обязательно связана с браком. Или даже с романтикой. Любви, которой суждено длиться, не нужны ни священник, ни кольца.

Люка поднял голову, снова встретившись взглядом с Имре. Боже, для такого гранитного человека он совершенно не умел скрывать свои чувства. Он смотрел на Люку с такой заботой, что на миг тот почти поверил: когда-нибудь Имре сможет его полюбить.

— Нет? — прошептал Люка.

Имре мягко улыбнулся.

— Нет.

Почему-то легче от этого не стало. Он был жалким размякшим комком и изо всех сил старался не рассыпаться перед Имре. Пытался привести мысли в порядок, перестать быть дураком. Имре приготовил ужин, развёл этот костёр — вечер должен был быть хорошим. Люка заставил себя сделать ещё один глоток пива, глубоко вдохнул и расправил плечи.

— Я… должен сказать им, что знаю.

— Почему?

— Чтобы они перестали, — ответил Люка. Слова оказались горче пивной горечи на языке. — Может быть, где-то впереди есть жизнь, которая сделает их счастливыми. Я должен перестать заставлять их держаться за эту. Жить своей жизнью и позволить им найти свою. Они всё равно останутся моими родителями. — Он вздохнул и пожал плечами. — Просто… родителями, идущими разными дорогами. Я хочу, чтобы они были счастливы. Значит, так правильно?

— Если ты чувствуешь, что это правильно, значит, так и есть. — Рука Имре соскользнула с его плеча, и он снова откинулся на локти, глядя в огонь. — Ещё одна часть взросления — отпустить эту семейную созависимость… хотя семейные узы никогда не исчезают до конца. — Он ненадолго замолчал, потом продолжил: — Когда мы взрослеем, отношения меняются. Мы становимся чем-то большим и чем-то меньшим для тех, кого любим, — и они становятся чем-то большим и чем-то меньшим для нас. С родителями, братьями, сёстрами… так легко думать, что они — продолжение тебя самого. А потом однажды вы вырастаете и оказываетесь по разные стороны баррикад. И впервые приходится увидеть друг друга отдельными людьми. — Он тихо усмехнулся. — Это похоже на то, будто из тебя вырезали кусок — часть тела, часть души, — и ты смотришь на этот чужой орган, пытаясь представить, что когда-то он был частью тебя. — Он чуть сдвинул ногу, легко коснувшись бедра Люки своим. — Это страшно, андьялка. И бояться этого нормально. Наверное, это одна из самых страшных сторон взрослой жизни.

— Мне кажется, если бы я был по-настоящему взрослым, я бы уже съехал. Не зависел бы от них настолько, что мне остаётся только позволять перебрасывать себя между ними.

— Можно стать взрослым в одних вещах ещё ребёнком и так никогда и не повзрослеть в других. У каждого свой путь.

— Но я ведь не могу всю жизнь пробиваться между ними, как между молотом и наковальней? — Он закусил губу. — Если они — две половины одного сердца, то я — нить, которая их сшила. Звучит красиво, но… — Он покачал головой, приподнимаясь на локте. — Нить сама по себе ничего не значит. Она существует только для того, чтобы соединять что-то другое.

И тогда его руку накрыло тепло. Шершавая мозолистая ладонь легла поверх костяшек. Люка резко поднял голову, чувствуя, как сердце сжимается в груди. Имре по-прежнему смотрел в огонь; его красивое лицо оставалось спокойным и задумчивым. Только рука лежала поверх руки Люки, связывая их этим тихим, почти незаметным жестом.

— А вот с этим я не соглашусь, — тихо сказал Имре.

Люка покраснел и отвёл взгляд. Иначе он действительно рассыпался бы. Он поднял кружку, будто собирался отпить, а вместо этого незаметно вытер рукавом глаза и нервно усмехнулся.

— Это действительно очень крепкое пиво.

— И правда. — Имре усмехнулся, но руки не убрал. Эта тяжёлая, тёплая ладонь удерживала Люку на месте, словно без слов напоминая, что даже если это не та любовь, по которой он так отчаянно тосковал… он всё равно любим. И эта любовь тоже чего-то стоит.

— Мне нравится. Надо разлить по бутылкам и назвать «Два глотка».

— «Два глотка»?

— Потому что этого достаточно, чтобы напиться.

Имре рассмеялся — тем редким, низким, раскатистым смехом, который вырывался у него лишь изредка. Он запрокинул голову, серебристо-стальные волосы рассыпались по плечам, сверкнули белые зубы. Потом взял свою кружку, поднял её и протянул Люке.

— За яблочное пиво «Два глотка».

Люка стукнул своей кружкой о кружку Имре. Пиво плеснулось через край.

— За «Два глотка».

Он допил остатки.

«За нас», — подумал он, проглатывая кисло-сладкое, шипучее пиво. — «За желания и надежды, которым никогда не суждено сбыться».

Но произнести это вслух он не осмелился бы никогда.