Глава 3. СПЕЦБЛОК

На висевшем на стене самодельном календаре из тетрадного листочка, в котором Семён вычеркивал каждый прожитый здесь день, было 20 апреля, когда к нашей хате подошёл корпусной, постучал в дверь и крикнул:

— Иващенко, Дмитриев! Собирайтесь на перевод!

Семён подбежал к двери:

— Э-э, постой, куда перевод-то?

— На первый корпус. Собирайтесь. Вам полчаса времени.

Сказав это, корпусной поспешил куда-то дальше по продолу.

Где находится первый корпус и каковы там условия, ни я, ни Семён не знали. Никакой корреспонденции оттуда через нас по дороге не проходило.

Семён отодвинул от стенки, в которой была кабура, бачок с водой и шуманул соседям:

— Уруру! Соседи! Нас на первый корпус переводят.

За стенкой послышалось какое-то шевеление, и через полминуты сосед переспросил сонным голосом:

— Что? Переводят? Обоих, что ли?

— Да, обоих. Что за первый корпус, не в курсе?

— Так это же, вроде, «Кресты». То есть больничка, — ответил сосед.

С чего бы нас отправляют в больничку? Ведь мы, вроде, не больные… странно… но надо срочно собираться. Нужно не только собрать свои вещи (которых теперь и у меня было уже немало), но и передать соседям «дорожный инвентарь».

Поставив меня «на шухере», Семён впервые средь бела дня полез под пол, быстренько достал оттуда «коня» и передал его через кабуру соседям.

Когда нас с Семёном вывели из «корабля», не сразу повели в другой корпус, а завели в подвальную приватку. Теперь я знал, что так называется эта грязная тёмная комната без окон, подобная той, в которой я томился в ожидании своей участи, когда только попал на централ.

В приватке мы с Семёном сидели вдвоём. Сидели долго. Думали, что нас, наверное, расселят. Оба волновались о том, в каких условиях и с кем теперь придётся жить. За это время успели выкурить все имевшиеся у нас несколько сигарет.

Но вот за нами пришли и повели куда-то знакомыми подвальными коридорами. А может, и незнакомыми. Они тут все на одно лицо: низкие, причудливо изогнутые, изобилующие лужами, различными, в основном весьма неприятными запахами и хитросплетениями труб, на которых пригрелись облезлые грязные кошки.

Перед нами с лязгом открыли большой замок одной из дверей-решёток, сваренных из уголков и арматуры. Закрыв позади нас эту решётку, открыли следующую дверь, бронированную. Повели по крутой лестнице наверх.

При входе на третий этаж была ещё одна бронированная дверь, а за ней — узкий продол, в конце которого — ещё одна подобная. Перед ней конвой передал нас местному корпусному — мужчине средних лет, среднего роста и средней, ничем не примечательной внешности, в пятнистом камуфляже без погон. Он провёл нас за очередную дверь в небольшой, на девять хат, продол и спросил:

— Вы знаете, где находитесь?

— На первом корпусе? — предположил Семён.

— На спецблоке первого корпуса, — уточнил корпусной.

— Скажите, а как к вам обращаться?

— Корпусной. Или абзый, — ответил тот, так и не назвав своего имени.

Пока абзый возился с засовом, Семён спросил у него по-татарски, есть ли тут дорога, на что тот ответил категорическое «Юк». Теперь ясно, почему мы никакой корреспонденции с первого корпуса не видели.

Вот мы с Семёном уже в хате, а абзый, прогремев снаружи засовом, удалился восвояси. Уф, хорошо, что нас вместе в одну хату поселили!

Наша новая, 125-я хата оказалась даже просторнее, чем прежняя, хотя предназначалась только для двоих. Уютной её не назовёшь. Из «мебели» здесь была одна двухъярусная шконка, хлипкий низенький столик (что удивительно, не прикреплённый к полу) и одна треснутая квадратная пластмассовая ёмкость из-под селёдки, которую можно было использовать в качестве табуретки. Пол был бетонный, с давно облезшей краской, по светло-серой шероховатой стене от пола до потолка шли две трещины. Зато в хате имелись вполне приличные смеситель с горячей водой, раковина и унитаз.

На окне были установлены многочисленные решётки, экран из мелкой сетки — рабицы и большой древний, давно сломанный вентилятор.

А вот вид из окна заслуживал особого внимания. Здесь было видно город! Не тюремный двор, а именно город! Снег уже почти сошёл, на деревьях набухали почки. Было видно жилые дома, магазины, школу. Вдали спешили куда-то по своим неволным делам пешеходы, проносились автомобили, с приглушённым стуком колёс неторопливо проезжали трамваи. Воля была так близко! Но её отделяли несколько слоёв решёток и заборов с колючей проволокой. Очень портила пейзаж сторожевая вышка прямо по курсу, на которой дежурил караул с автоматами.

Теперь уже я нарисовал календарик на тетрадном листочке, повесил его возле своей «пальмы» — второго яруса двухъярусной шконки — и вычёркивал каждый прожитый здесь день.

Дни, особенно поначалу, были однообразными. Здесь не было необходимости стоять по ночам на «дороге», и я быстро перешёл на обычный распорядок дня: вставал по утренней баланде, умывался, делал, когда находил в себе силы, утреннюю зарядку, завтракал, а потом… передавался своим размышлениям. Чаще всего — невесёлым. Семён, более меня успевший привыкнуть к «дороге», всё никак не мог привыкнуть к её отсутствию. И режим свой так и не восстановил: ложился спать и вставал гораздо позже, чем я.

Живём, в общем-то, сносно. Теперь друзья мне регулярно пишут, морально поддерживают. Закинули немного денег на счёт, чтобы я мог сделать заказ в местном «ларьке». Есть тут такой. Туда, конечно, сходить нельзя. Можно только подать заявление, мол: «Прошу отпустить мне пачку чая, три рулона туалетной бумаги» или что-то в этом роде. И ждать выполнения заказа приходится неделями, а то заявления и вовсе куда-то теряются.

Через некоторое время друзья скоординировались и начали регулярно передавать передачи, один - два раза в месяц. Семёну тоже передачи приходят. Так что не голодаем. С куревом, правда, перебои бывают. Но ничего, злоупотреблять не будем — здоровье сохраним.

Чтобы передачу сделать, друзьям приходилось целый день стоять в очереди. Потом до нас доходили дошики — почему-то без упаковки и без приправы, яблоки и колбаса — всё изрезанное и истыканное ножом. Семён как-то, получив передачу, пошутил по этому поводу:

— Походу, у них есть специальная должность: порчельщик продуктов. Представляю: сидит порчельщик такой и грязным ножиком нашу колбасу тыкает.

При этом Семён изобразил, с каким выражением лица он это делает.

А как там, интересно, мои товарищи по несчастью, которые в обвинении фигурируют как мои «подельники»? Связи с ними, увы, нет. Но, надеюсь, они тоже держатся.

Здесь, на первом корпусе, после утренней проверки ходит сотрудница — «выводная» — и предлагает всем прогулку.

«Прогулочные дворики» располагаются прямо на нашем, третьем этаже, в шагах в сорока от нашей хаты. Здесь они тоже представляют собой помещения размером немногим больше хаты, но, в отличие от первого корпуса, они практически замкнуты не только со всех четырёх сторон, но и сверху. То есть они находятся под крышей, и лишь щель сантиметров в десять между стеной и крышей обеспечивает приток свежего воздуха. Окон, естественно, нет, и даже в ясный день света в дворике больше от лампочки, чем от щели между стеной и крышей.

Тем не менее, от прогулки я чаще всего не отказывался. Семён же, к этому времени ещё не высыпавшийся, — когда как. На прогулку я выходил как минимум по двум причинам. Во-первых, подышать свежим воздухом и совершить «пробежку на месте», чтобы не деградировать физически. Во-вторых, перекинуться несколькими фразами с арестантами из других хат. Если на прогулке говорить громко, голос, отражаясь от крыши, слышен во всех восьми двориках.

Из арестантов — постояльцев первого корпуса мне запомнились немногие. Одного из них, Дмитрия, прозванного здесь «Испанцем», я ни разу не видел, но регулярно слышал на прогулке. По профессии он был адвокатом, а обвинялся, если не ошибаюсь, в мошенничестве (впрочем, его обвинениями я не интересовался).

Он прожил в Барселоне девять лет, там осталась его семья. По запросу из России он оказался в испанской тюрьме, а затем был выслан сюда, на родину. Случилось это незадолго до начала известных событий, приведших к изменению отношений между нашими странами.

«Испанцу», таким образом, давалось сравнить заточение в Испании и в России.

С его слов, условия в испанской тюрьме отличаются от российской, в основном в лучшую сторону.

Этот самый «Испанец» однажды в начале лета взялся учить меня на прогулке испанскому языку. С тех пор я брал с собой на прогулку тетрадку, в которую записывал на слух испанские слова и выражения.

— ¡Buenos días, señor!

— ¡Buenos días!

— ¿Cómo estás?

— ¡Bien, perfecto, señor!

— ¿Qué piensas sobre las noticias de la tele?

— ¡Oh, las noticias de la tele son una completa mentira!

— ¡Usar la lengua española es muy fácil! Porque ninguna persona en la cárcel nos entiende.

Примерно такие диалоги мы вели с «Испанцем».

Но вскоре его перевели куда-то в неизвестном направлении, и уроки испанского для меня прекратились.

Впрочем, я извлёк для себя урок: в этих условиях можно заниматься самообразованием, чтобы не деградировать умственно.

Чтобы поддерживать ум, я попросил друзей присылать мне из дома книги по математике. Правда, они немного напутали. Вместо трёхтомника, предназначенного «для широких кругов советской интеллигенции», они прислали три тома из фундаментального университетского курса высшей математики. Что ж, придётся соответствовать завышенным требованиям, — подумал я и завёл ещё одну тетрадку, на этот раз по математике.

Гармонические и бесселевы функции, векторные и тензорные поля, многомерные и бесконечномерные пространства с евклидовой и неевклидовой метрикой… Всё это — о вечном, о том, без чего не познать тайн мироздания, от элементарных частиц до галактик. Насколько это выше всего переходящего, тех, выражаясь словами Горького, «гнусных червей мелких будничных зол», которые одолевают нас на каждом шагу, мешая задуматься о вечном… Но не так-то просто открывается дверца познания. И если она захлопывается, то открыть её вновь бывает ещё труднее.

А тем временем пресловутые «гнусные черви» порой сваливаются на голову увесистыми порциями.