Глава 3. Голод
LorienСначала голод был просто пустым местом, ничем, так же, как и полное отсутствие светлой Ци в нем. А он будто уже и привык к пустоте, внушил себе то, что без золотого ядра просуществует так же, как и с ним.
Но по каналам, где прежде журчала энергия, не циркулировало ничего. Они были полыми и ныли, безостановочно прося наполнения. И на фоне этой мольбы голод был ничем.
На вторую неделю без еды, без движения и без мыслей случилось то, о чём нельзя думать, но что обязательно происходит с теми, кто слишком долго остаётся наедине с живой плотью и мёртвой тишиной в пустоши.
Снаружи пещеры лишь мертвецы.
Он понял:
тела вокруг — трупы.
его тело — живое.
живое — значит свежее.
Это не было решением. Это было концом выбора. Падаль или что-то свежее? Если он вкусит кусочек себя, ведь ничего страшного, так?
Главное, выжить, так. Главное… он сжимает ладони в кулаки, впиваясь отросшими ногтями в кожу. Руки дрожат, но не от страха, а от голодного бешенства, которое уже не просит, а командует.
Он думает, что это будет выходом: унизительным, страшным, зато его. Но каждый раз едва он прикасался к собственной плоти как к источнику пищи, едва отрывал кусок, задыхаясь от боли, как Тьма вмешивалась.
Она делала это лишь после того, как от боли лопались клетки в мозгу, после того, как наливались кровью склеры глаз. Лишь тогда сознание отключалось под ее зловещую насмешку и едкое: «я не для этого тебе излечила ногу». Вэй Ин падал, и всё погружалось в пустое, гулкое «нет».
Когда он приходил в себя, раны не было. Как будто гора, озеро, Тьма
стирали этот жест, выдавая заклинателя за безумца.
«Ты не имеешь права калечить себя!»
Голос не звучал, он рождался внутри, словно инородная мысль.
— Это… мой… выбор… — его губы шевелились с трудом.
На третью неделю он молил позволить ему.
На четвёртую, окончательно обезумев, умолял о смерти, лишь бы больше не просыпаться целым. Он забыл, зачем хотел жить.
Но Тьма не давала ему умереть потому, что он ещё нужен. И когда он пытался есть себя, когда хотел оборвать эту пытку, она врезалась в его сознание, наполняя его.
Лаская.
«Ты не имеешь права уйти.»
— Почему… — он шепчет, сжимая корни обрубленных волос.
«Потому что они живы.»
Образы вспыхивают: горящая Пристань Лотоса, клан Цзян, крики, кровь, дым, и Вэнь Чао — стоящий среди пламени с усмешкой, как у человека, уверенного в безнаказанности.
«Ты должен видеть их конец.»
Он хочет закричать, но только сжимает челюсти до тихого скрежета.
«Ты выживешь ради этого.
Ты будешь есть ради этого.
Ты будешь гнить ради этого.
Ты станешь сильнее ради этого.
Потому что если ты уйдёшь —
они останутся.»
Это был не утешающий голос и не властный. Это не было голосом Тьмы. Это был единственный разумный аргумент для чудовища, в которого он превращается.
И он, дрожа, впервые выплевывает не «не хочу»:
— Они будут страдать. А Вэнь Чао, — Вэй Ин кривит рот, — он ведь так любит мясо, а себя самого-то как обожает…
Тьма улыбается, отдаваясь теплом внутри ноющих рёбер.
«Вот теперь ты — мой.»
И когда наконец мысль «есть других» кажется менее чудовищной, чем мысль «есть себя», до него доходит — это и есть излом. Потому что порог деградации не в самом моменте поедания, а в том, когда мерзость перестаёт быть мерзостью,
а становится облегчением.
Вэй Ин поднимается. Пища должна прийти извне, а, значит, пора на охоту.