Глава 3-2

Мы шли уже с какое-то время. Ноги гудели, холод пробирался под зипун, но я не чувствовал усталости. Мной по-прежнему овладевал лишь липкий страх, который заставлял идти вслед за незнакомцем.

Пашка шагал позади нас с Федькой. Ровно и неотступно, точно он был нашей тенью. Его шаги были тяжелыми и мерными. Он не отставал, но и не приближался. Просто шел, и этого было вполне достаточно, чтобы у меня вдоль позвоночника скатилась холодная капля пота.

- Не оглядывайся, - шепнул Федька, вцепившись в мой рукав. – Я пробовал. Он смотрит прямо в глаза и… не могу…

Я и не оглядывался. Но взгляд Пашки ощущал на себе всем телом. Не наш он уже был, совсем не наш. Пустой, чужой и неживой. Лишь оболочка с лицом друга.

Мужчина же шел впереди. Иногда он оборачивался и хитро улыбался. Его сюртук темнел на фоне заснеженных кустов, а меховой воротник поднимался выше подбородка, скрывая половину лица. Но эту жуткую улыбку было видно всегда.

- Вы узнаете эти места, зайчата? – спросил он. Его голос будто плыл в ночном воздухе, обволакивая и заставляя вслушиваться. – Вон там, за бугром, ваши поля. Я смотрел на них, когда подъезжал. Рожь взойдет хорошо, если, конечно, весна не подведет.

Я глянул в ту сторону. Поля видно не было. Только темную гряду, за которой угадывалось пустое пространство. Но я знал, что где-то там оно есть. Представил, как в более теплую пору взойдет рожь, как мы с отцом выйдем туда с косами, как солнце будет печь в спину, а Яра принесет обед в узелке…

Глотку сдавило. Я зажмурился, пытаясь прогнать это успокаивающее наваждение.

А ведь я хорошо знал эту дорогу, по которой мужчина нас вел. Мы с отцом ходили здесь каждую осень. Таскали оброк, мешки с зерном, ткани и все прочее, что успели сделать за лето. Батя всегда останавливался у большого валуна, который чернел впереди, чтоб передохнуть. Садился подле него, вытирал пот рукавом и доставал из-за пазухи краюху хлеба. Протягивал мне половину и говорил: «Скоро, Ваня, и ты пойдешь туда один. А там, глядишь, и своих сыновей поведешь».

- Красивое место, - незнакомец остановился, и мы поравнялись. – Мне нравится здесь бывать. Особенно ночью. Тишина, покой… и ни одной живой души.

Он перевел взгляд на меня. В темноте его глаза казались просто черными бесовскими дырами.

- О чем ты задумался, Иван? О доме? О семье?

Тишина висела в воздухе такая плотная, что хоть ножом режь. Федька рядом затаил дыхание, и я чувствовал, как дрожит его рука. Он так и не отпустил край моего зипуна, вцепившись в него мертвой хваткой.

Мужчина продолжал на меня смотреть и ждать.

Игнорировать его не было смысла. Одно слово, одно неверное действие, которое придется ему не по душе, и Лжепаша оборвет мою жизнь, не моргнув и глазом.

- О доме, - выдохнул я.

- О доме, - повторил он, и в его голосе мне почудилась насмешка. – Это хорошо. Это правильно. Дом – это то, что держит человека на земле. Корни, семья, тепло очага… Я тоже когда-то много думал о доме.

Незнакомец отвернулся и пошел дальше, потеряв ко мне всякий интерес. Мы с Федькой переглянулись и двинулись следом, когда Лжепаша толкнул нас в спины.

- А знаете, что самое страшное в доме? – мужчина заговорил снова, когда мы обогнули один из пригорков. – То, что из него можно уйти. И не вернуться. Дом – понятие непостоянное и шаткое.

Каждое его слово с болью врезалось в сознание, будто клеймо.

– Ваши матери, отцы, сестры и братья… Они сейчас мирно спят и видят сладкие, манящие сны, а вы здесь. Со мной.

Ему незачем было нас запугивать, он и сам это знал. Мы и так были уже достаточно сломлены, чтобы подчиниться без колдовского морока.

- И никто не знает, где вы, - продолжил мужчина. – Никто не хватится до утра. А утром… Утром уже может быть поздно, если вы меня разочаруете.

- Чего вы хотите? – вырвалось вдруг у меня.

Он обернулся. От его улыбки кровь стыла в жилах.

- Я? Я хочу веселья! Игр! Немного скрасить монотонные будни, - он изящно повел рукой. – Мне безумно не хватает того досуга, что есть в городе, а потому вам придется немного постараться, если хотите дожить до утра.

Его слова ничуть не облегчили тревожные мысли, что без умолку вертелись в моей бестолковой голове.

Вскоре перед нами выросла помещичья усадьба.

Первыми нас встретили высокие чугунные ворота с узором из переплетенных ветвей. За ними темнела длинная и прямая аллея, уходящая вглубь парка. По обе стороны тянулись кусты: голые, корявые и обрезанные почти под корень.

Я узнал их.

Розы.

Барыня наша в них души не чаяла. Поговаривали, что она занималась ими сама: сама обрезала, сама укрывала и, вроде как, если верить словам девок постарше, даже разговаривала с ними. Те приходили временами помогать сюда по хозяйству и рассказывали, что летом тут неописуемая красота, аж дух захватывает. Сейчас же от той красоты остались только черные скелеты, торчащие из мерзлой земли, да мешковина на самых нежных сортах.

- Прошу, - мужчина толкнул створку ворот, и та бесшумно отворилась.

Я шагнул внутрь. Федька, все еще не отпуская моего рукава, прижался плечом к моему. Лжепаша следом – все так же зачарованно и не глядя по сторонам, будто не живой человек, а кукла на веревочках.

Гравий приглушенно захрустел под ногами. С каждым шагом дом становился все ближе и больше. Темный, трехэтажный, с колоннами у входа и длинными узкими окнами. В одном из них, на втором этаже, где горел тусклый огонек свечи или лампадки, я заметил чей-то силуэт. Мгновение. Занавески беспокойно дернулись, и этот кто-то пропал в глубине дома. Я невольно задержал свой взгляд именно на этом окне, не понимая, что чувствую больше: страх, смятение или полное отчаяние.

- А, заметил, - мужчина проследил за моим взглядом. – Супруга моя не спит. Она вообще мало спит… Переживает, наверное. Или ждет чего-то.

Внутри все мигом оборвалось.

Супруга. Его. Значит, барыня – его жена, а муж барыни…

Я посмотрел на Федьку, а тот уже вовсю глядел на меня с таким же немым ужасом, какой я и сам чувствовал.

Это наш барин. Наш господин…

- Быть может, я вас сегодня заново представлю ей, - он откашлялся в кулак. – Если она соизволит выйти.

Он вновь посмотрел прямо на меня, от чего у меня пробежали мурашки по всему телу:

– Ей там, наверху, уютно. Книжки читает, мечтает… Она у меня вообще любит мечтать.

Я подумал о барыне. Я видел ее иногда на сезонных работах – она частенько следила за тем, как мы пашем. С виду строгая и холодная, совсем безрадостная и будто бы даже безжизненная, что ли. Стоя здесь, перед порогом ее дома, я наконец осознал почему. С таким дьявольским мужем – неудивительно, что эта женщина стала столь несчастной.

- А эти розы, - голос барина выдернул меня из мыслей. – Они – ее гордость. Некоторые саженцы выписывала аж из Белогорска. Дорогие и капризные, но она сумела их вырастить. У нее определенно талант: из любого колючего куста сделать конфетку, ха-ха! – он задумчиво склонил голову. – Правда, сейчас они не растут, но ничего. Скоро оттают и зацветут.

Мы послушно выслушали его. Складывалось ощущение, что ему и не надо было отвечать. Он просто хотел говорить, рассказывать и полностью подчинять нас правилам своей безумной игры. Мы не были для него людьми – это уж точно.

Дошли до крыльца.

Три широкие ступени вели к двери из темного дуба, окованной медными полосами.

- Проходите, не стесняйтесь, - барин распахнул перед нами дверь. – Все самое интересное нас ждет внутри.

Стоило мне переступить порог, как в голову закралась очередная страшная мысль: обратно я уже не выйду.

Створка за нами захлопнулась, и мы оказались в просторном холле.

Первое, что бросилось в глаза – свет. Мягкий и теплый, он исходил от множества свечей в тяжелых медных канделябрах. Они стояли на длинном дубовом столе у стены, на узорчатых подставках по углам и даже висели под потолком. От их огня по стенам плясали тени, заставляя предметы казаться больше и страшнее, чем были на самом деле.

Пол был выложен крупной черно-белой каменной плиткой. Это было так… не по-нашему. Непривычно для нашей избы, где под ногами теплое дерево. От плитки тянуло стужей, и я невольно поежился, чувствуя, как холод пробирается даже сквозь сапоги.

Стены были наполовину деревянными с темной искусной резьбой. Наполовину отштукатуренные и расписанные затейливыми узорами: листья, цветы, какие-то невиданные птицы с длинными хвостами. В конце коридора висел огромный ковер с диковинными зверями. Таких у нас никто не ткал, сразу видно, что либо столичный, либо заморский.

Пахло тоже не так, как в избе. Не дымом и не щами, а воском, ладаном и еще чем-то сладковатым, тяжелым, от чего слегка кружилась голова.

Господин провел нас в соседнее помещение.

- Нравится? – голос барина раздался совсем рядом, когда он увидел, как мы с Федькой разглядываем все внутреннее убранство. – Здесь много подарков. Друзья из разных земель знают, что я очень ценю красоту.

Он подошел к одному из кресел и провел рукой по резной спинке. Оно было высоким, с гнутыми ножками и бархатной обивкой темно-вишневого цвета. Ни дать ни взять трон какого-нибудь короля! Рядом теснились низкие лавки, крытые узорчатой тканью и круглый столик на одной тонкой ножке, каких я отродясь не видал.

- Присаживайтесь, - он кивнул на лавки. – Вы, должно быть, устали.

Но мы не смели двинуться. Все вокруг казалось наваждением. Становилось душно.

Барин цокнул языком:

- Ну как хотите. Тогда стойте. Кто я, чтобы вам приказывать, верно?

На последних словах он чуть прыснул, развеселившийся от своей же шутки.

Он подошел к столу, взял подсвечник и зажег от него еще несколько свечей в дальнем углу. Тогда я смог разглядеть высокий поставец, заставленный посудой: глиняные миски, расписанные яркими, почти ядовитыми красками, стеклянные кубки, серебряные братины с чеканкой и какие-то фарфоровые фигурки: пастушки, барышни и синие птицы с диковинными изумрудными хвостами.

- Это павлины, - барин взял одну из фигурок в руки и повертел ее. – Но вам мало что это скажет, верно? Вы, наверное, кроме куриц особо птиц и не видали.

Спорить никто не стал, хотя возразить было чем.

- Ладно, зайчата, разувайтесь. Не хочу, чтобы вы запачкали полы в этой слякоти.

Я глянул на Федьку. Тот смотрел на меня с таким ужасом, будто его сейчас резать будут. Но деваться было некуда.

Я нагнулся, стащил с себя сапоги и аккуратно поставил у стены. Федька чуть не упал – он весь трясся, как осиновый лист. Лжепаша двигался ровно и четко, все еще завороженный темным колдовством.

Господин оглянул нас с легкой усмешкой:

- Сразу видно воспитанных мальчиков!

Не успели мы и выпрямить спины, как в комнату бесшумно вошли двое.

Первый был высоким, с длинным бледным лицом и впалыми щеками, на которых пробивалась жесткая щетина. Одного взгляда хватило, чтобы внутри все похолодело. Его цепкий взгляд темных глаз блуждал по нам с такой откровенной жадностью, будто мы были не живыми людьми, а отличным куском мяса, поданным на обеденном столе. Одет он был дорого, совсем не хуже нашего господина. Поверх тонкой батистовой рубашки на нем был бархатный жилет, расшитый серебряными нитями. Шейный платок был повязан с какой-то небрежностью, но я был уверен, что не просто так – у богатых свои причуды. На пальце поблескивал перстень с синим камнем, а светлые, будто выгоревшие на солнце волосы убраны в хвост, перевязанный бархатной лентой.

Он продолжал нас рассматривать, и его липкий взгляд задержался на мне. На тонких и бескровных губах зазмеилась улыбка.

- Кассиан, - голос у него был низким, вкрадчивым и чужим, с непривычным для нас говором. – А ты не говорил, что у тебя здесь такое… чудесное хозяйство.

Барин, к которому он обратился, только повел плечом:

- Сюрприз, Готье. Ты же знаешь, что я люблю баловать своих старых друзей.

- И все же я тронут, - усмехнулся тот, облизывая губы.

Второй мужчина, в сравнении с этими двумя, был абсолютно невзрачным. Он был старше, с редкими, седоватыми волосами, зачесанными на лысеющую макушку. Одет был совсем скромно, но чисто: в темный кафтан, подпоясанный узким ремнем. Держался он тоже особняком. Совсем не как гость.

- Дмитрий, - обратился к нему барин, и тот вытянулся. – В столовой все готово?

- Еще нет, ваше сиятельство, - видимо, он был управителем усадьбы. Кажется, я даже смутно его припоминал. – Я потороплю кухарок, сию же минуту.

- Поторопи. И поживее. Мы с Готье проголодались, - он кинул на нас короткий взгляд. – Да и гости наши, небось, тоже не прочь подкрепиться.

- Слушаюсь, - Дмитрий поклонился и бесшумно скользнул в боковую дверь.

Дверь за управителем закрылась, и мы остались впятером: барин, его чудной гость и мы трое. Двигаться было страшно, а говорить – тем более.

- Что ж, вы, наверное, замерзли после нашей прогулки, - господин махнул рукой, как бы говоря следовать за ним. – Это место не для столь важных гостей.

Я не мог понять было ли то замысловатым оскорблением или чем-то более пугающим и двусмысленным. Все эти высокопарные речи мне казались дурными по самой своей сути. Хотелось только развернуться и убежать. Прям так, без сапог. Но вместо этого мы послушно двинулись за барином.

Мы вышли из малой гостиной, и он повел нас дальше по коридору. Размеры его усадьбы просто сводили с ума. Наверное, тут запросто можно было расположить как минимум половину жителей нашей деревни, а то и всех! Это казалось таким расточительным и давящим, словно меня где-то обманули, еще при рождении.

Двери в конце коридора были высокими, почти до потолка, с бронзовыми ручками в виде львиных голов. Я думал, что в предыдущей комнате уже увидел все самое удивительное, но стоило дверям распахнуться, как я понял, что сильно ошибался.

Комната, в которую нас привел господин, была огромной. Три окна во всю стену, занавешенные темным бархатом. Свечей здесь было невиданное множество! Десятки, а то и сотни. О таком наши семьи могли только мечтать – воск был слишком дорогим, чтобы тратить его на освещение, а здесь… а здесь они горели в хрустальной люстре под потолком, в настенных бра и в высоких канделябрах. От их огня все вокруг блестело, переливалось, что у меня зарябило в глазах.

Потом я увидел камин. Большой и добротный. Белый, как первый снег, с замысловатыми узорами. Над ним висело зеркало в золоченой раме, и в его глубине плясали отблески свечей. По бокам от камина синие и зеленые изразцы, какие я видел только в церкви. На полке золотые часы причудливой формы, пара фарфоровых ваз и маленькая деревянная фигурка. Я пригляделся и узнал в ней домового, только этот был нарядным, в блестящей рубахе. Под стать владениям.

От различной мебели голова шла кругом. Здесь тоже были кресла с высокими спинками, обитые дорогими тканями и столики на тонких ножках. В углу высился длинный шкаф с открытыми полками, до самого потолка заставленный книгами и посудой.

Посреди комнаты лежал огромный ковер. Я никогда не видел таких больших ковров. Мог поспорить, что им запросто можно было бы укрыть нашу крохотную избу. Барин прошел по нему, и его шаги стали совсем не слышны, точно он плыл по воздуху.

В другом углу, у окна, стояли горшки с цветущими кустами. Не мог точно понять, что это за растения, но мне казалось удивительным, что хоть что-то цвело в эту пору. Сами мы растений в доме особо не держали. Не было на это ни времени, ни места. Нас семеро на всю избу, если не считать кота, и так развернуться было негде.

Я задрал голову, чтобы рассмотреть потолок. Он был весь в лепных узорах: венки, ленты, цветы, какие-то лица – от этого изобилия у меня кружилась голова.

И тут я подумал: сколько же все вот это стоит? Если все здесь продать, то можно ли выкупить всю нашу деревню? В любом случае, мне и в жизнь столько не заработать и так не жить.

Гость барина уже устроился в кресле у камина, закинув ноги на пуфик. Сцепил пальцы в замок и молча смотрел на нас. Ждал.

Барин обернулся и перевел взгляд с гостя на нас:

- Что ж, располагайтесь.

Стоя посреди этой огромной комнаты, мы совершенно не знали куда себя деть. Все здесь было чужим, непонятным, и от этой роскоши меня будто придавливало к полу.

Заметив нашу растерянность, барин кивнул в сторону низкой банкетки у стены, обитой потертым бархатом.

Сели втроем, прижавшись друг к другу, как цыплята на насесте. Она была слишком узкой для нас троих, но мы не смели спорить. С барином никто никогда не спорил. Я чувствовал, как дрожит Федька, зажатый меж мной и Лжепашей, и сам дрожал не меньше.

Барин подошел к своему гостю и взял со столика графин. Брызнул в него какой-то алый напиток (я очень надеялся, что то была не кровь!) и пригубил. Еще раз оглянул нашу перепуганную компанию, и его взгляд остановился на Пашке.

Только сейчас я заметил, что глаза барина были не черными дырами, как казалось в темноте, а неестественного светло-голубого цвета, едва ли не полупрозрачными, точно ясное небо в летнюю пору. Может, они менялись, раз он был колдуном?

- А ну-ка, - господин кивнул Лжепаше. – Иди сюда.

Паша повиновался и встал так ровно и четко, точно был солдатом, которого выдрессировали. Он подошел к барину почти вплотную и тот вновь ухватил его за подбородок, поворачивая его лицо то в одну, то в другую сторону, словно диковинную вещицу.

- С тобой слишком скучно, когда ты столь послушный, - выдохнул наш господин. – Я хочу, чтобы ты снова стал собой. Но если твои друзья попробуют нарушить наш сегодняшний вечер – ты им помешаешь, как мы и договаривались.

Мы с Федькой напряглись. Лицо Пашки вдруг дрогнуло. Веки затрепетали, взгляд стал осмысленным, и в нем отчетливо проступил страх. Он оглянулся на нас и нервно сглотнул. Ноги его чуть подкосились, но как только господин его отпустил, он вернулся к нам. Уже целый, полностью знакомый Паша, а не та тряпичная кукла, околдованная мороком.

- Я… я не хотел, - шепнул нам Паша, чтобы господа не слышали. - Простите… я правда не хотел… мной будто что-то овладело…

- Все хорошо, - я успокаивающе кивнул ему. – Ты не виноват.

- Какая трогательная сцена, - голос барина разрезал звенящую тишину. Он стоял у камина и смотрел на нас с легкой усмешкой. – Друзья, которые поддерживают друг друга в трудную минуту. Это так мило и чудесно, что мое сердце сжимается.

Он вновь взял со столика графин и наполнил до краев еще три пустых бокала, покоящихся рядом на подносе.

- Но мы здесь не для того, чтобы играть в трогательные игры. Это скучно, мне хочется веселья, понимаете? Вас надо как-то развеселить, мои милые зайчата.

Господин поставил перед нами все три бокала на низкий столик у банкетки, на которой мы ютились. Стекло звякнуло о стекло, и этот звук мне показался слишком громким в тишине.

- Пейте, - велел барин, возвращаясь к камину. – Все трое.

Федька побледнел. Пашка смотрел на бокалы, как на ядовитых змей. Я взял свой. Стекло было прохладным и тонким, я боялся сжать его слишком сильно, чтобы оно не лопнуло.

- Не нравится? – спросил Готье с усмешкой. Он все еще сидел, развалившись в кресле, и наблюдал за нами с ленивым интересом. – Могу подержать за руку, если боишься, мальчик.

Я промолчал.

- Пейте, - повторил барин. Голос его звучал спокойно, но в нем было что-то такое, от чего спорить не хотелось. – Я вас не отравлю, не переживайте.

Поднес бокал к губам. Напиток пах сладко и терпко, но страх все равно вертелся в моей голове, парализуя все тело.

- Давай, - шепнул Федька мне на ухо.

Я глотнул.

Напиток оказался густым и с горьковатым привкусом. Я ждал, что будет кровь, и чуть не задохнулся от облегчения, когда понял, что это вино. Старое, выдержанное, не чета тому, что подавали на праздниках в деревне, но все же вино.

- Молодец, - кивнул барин. – А вы почему отстаете от Ивана?

Федька, зажмурившись, отпил из своего. Пашка глядел на напиток спокойно, но я знал, что за этой маской он скрывал свой истинный вихрь чувств. Побелевшие костяшки выдавали его.

- Еще, - барин заметно развеселился, когда мы осушили наши порции. – Это так, баловство!

Он вновь наполнил бокалы. Вино уже жгло изнутри и разливалось теплом по телу. С каждым разом пить становилось все легче и легче.

- Вот так, - господин наблюдал за нами неотрывно, и на его губах расцветала довольная улыбка. – Вы мои гости, а гости должны быть веселыми, расслабленными и готовыми к приключениям!

Готье усмехнулся и поднял свой бокал:

- За приключения, Кассиан.

- За приключения, - кивнул барин и пригубил.

За второй порцией шла третья, а там и четвертая. Я смотрел на них, на барина и его гостя, на их уверенные лица и чувствовал, как вино туманит голову и делает мысли тягучими и неповоротливыми. Федька рядом тяжело дышал, а Пашка сжимал очередной пустой бокал.

- Может, - гость барина заметно развеселился, глядя на наши хмельные лица. – Немного поиграем с ними? А то пьют и пьют! Совсем неинтересно.

- И как же ты хочешь с ними поиграть? – господин подошел к нам.

Его ладонь легла мне на макушку, а ледяные пальцы зарылись в волосы. Я содрогнулся всем телом, готовый к какой-нибудь нелепой жестокости с его стороны, но ее не последовало.

- Пусть покружатся! – Готье пригубил из своего бокала. – Кто первый рухнет, тот проиграет.

Барин задумчиво хмыкнул.

Слабая надежда еще тлела во мне, что он не окажется столь жестоким и ехидным. Что отпустит нас домой, сказав, что то была лишь недобрая шутка, но…

- Иван, - он сжал мои волосы, натягивая их на кулак, и заставляя запрокинуть голову. Я шумно выдохнул не то от боли, не то от удивления, смотря прямо господину в глаза. – Федор, Павел. Вы слышали, что сказал мсье Готье? Поднимайтесь.

Мы не были для них людьми. Глупо было надеяться на хоть что-то хорошее от всей этой встречи. То, что мы попали в усадьбу к господину, означало лишь то, что мы угодили в ловушку.

Стоило мне подняться, как мир покачнулся. Вино ударило в голову, сделало мое тело мягким и неуклюжим. Если перебрать на вечёрке с девками было весело, то здесь – страшно.

Мы с Пашкой поддержали Федьку под локти, когда тот чуть не завалился вперед, и нелепо отошли от банкетки. Щеки у нас горели, а перед глазами все как-то смазывалось.

Я чувствовал самую настоящую вину перед ними. Если бы только подождал до утра… не потащил бы их на околицу на этот треклятый разговор!..

- Музыку бы! – протяжно вздохнул Готье. – У тебя тут музыканты, случаем, не припрятаны?

- Есть один, - господин перевел взгляд на меня, и сердце трусливо сжалось. – Да, зайчонок?