Глава 29. Разговор не закончен.

Прошло два месяца.

За это время многое успело поменяться. Ловино, как человек дела, а не слов, решил, что если брат захочет побыть один, у него должно быть такое место. Он сделал косметический ремонт во второй комнате: зашпаклевал трещины, побелил потолок, купил на рынке старый, но вполне добротный матрас и сбил для него простую деревянную кровать.

Но Феличиано все равно ложился спать рядом с братом. Он предпочитал это одиночеству, с которым никак не мог справиться. В темноте, в тишине, когда никто не видел его лица, воспоминания начинали душить его. Он боялся оставаться один на один со своими мыслями. Он боялся, что в этой тишине снова услышит голос Шульца. Поэтому он прижимался к спине Ловино, как в детстве, и засыпал, чувствуя рядом тепло родного человека.

Феличиано сильно изменился с последней встречи с братом. Он стал более серьёзным, взрослым, утратил ту легкую, беззаботную наивность, которая была его отличительной чертой раньше. Он больше не улыбался просто так, не смеялся над мелочами. Его глаза, которые когда-то сияли озорством, теперь смотрели на мир с осторожностью и грустью. Война, лагерь, Шульц — все это стерло с его лица ту беззаботную улыбку, которую Ловино помнил с детства.

Но при этом он выглядел здоровее. Щеки, которые в Берлине начали округляться, теперь стали еще более заметными. Ловино пытался откармливать брата — супы, каши, все, что мог достать через свои подпольные связи, — и это давало свои плоды. Тело Феличиано постепенно восстанавливалось, набирало силы, хотя внутри него по-прежнему жила холодная пустота, которую не могла заполнить никакая еда.

Он скучал по Людвигу. По тем дням, пока он жил в Берлине, по его голосу, по прикосновениям, по ласкам. Он вспоминал, как Людвиг обнимал его, как он поцеловал его в лоб прежде чем уйти в штаб. Он помнил, как задыхался под ним, сжимая его руки в своих, чувствуя себя любимым и нужным.

Ловино замечал за братом некоторые странности. Иногда, перед сном Феличиано медленно проводил ладонью по собственным волосам, представляя будто чья-то невидимая рука гладила его. В другие моменты он застывал, глядя в одну точку, а на губах появлялась странная, отрешенная улыбка. А иногда, когда Феличиано думал, что его никто не видит, он мог лежать на кровати в позе, которая со стороны казалась неудобной — выгнув спину, запрокинув голову, приоткрыв губы, — словно пытаясь представить что-то или воспроизвести какой-то эпизод.

И его всегда окутывала холодная тоска, которую он старался не показывать брату. Он прятал ее за слабой улыбкой, за молчаливым согласием, за тем, что делал вид, будто все хорошо. Он панически боялся очередного скандала. Боялся, что Ловино снова будет кричать на него, унижать его, растопчет его чувства, как тогда, в день, когда он разорвал его сорочку. Он не вынес бы этого снова.

Сам Ловино ни разу с того момента не затрагивал эту тему. Он не извинялся, но и не напоминал. Он просто делал вид, что ничего не произошло. И Феличиано тоже молчал. Они оба старались делать вид, что между ними не стояла тень того дня. Они жили под одной крышей, но каждый носил в себе что-то, о чем боялся говорить.

Но последствия пережитого никуда не делись — Феличиано все еще был слаб. Даже набрав вес, он оставался физически истощенным. Любая нагрузка давалась ему с трудом, он часто задыхался, поднимаясь по лестнице. Тело восстанавливалось медленно, слишком медленно.

Ловино смотрел на это и сходил с ума от бессилия. Он не мог просто сидеть и наблюдать, как его родной брат гниёт на глазах. Используя свою подпольную деятельность и связи, он сумел достать для своего маленького Феличиано рыбий жир, который заставлял его принимать каждый день, даже если тот был отвратителен на вкус.

Каждое утро, как по расписанию, Ловино ставил перед братом стакан воды и маленькую ложку с рыбьим жиром. Феличиано морщился, чувствуя этот противный, жирный вкус, но покорно глотал. Он знал, что Ловино старается. Значит, надо стараться и ему.

В один момент, посреди ночи, Ловино проснулся от тонкого свистящего звука. Сначала он подумал, что это ветер за окном, но звук был слишком ритмичным, слишком близким. Он открыл глаза и увидел сидячего рядом Феличиано, который то и дело разминал крылья носа кончиками пальцев, пытаясь облегчить дыхание.

Так Ловино узнал, что у Феличиано проблемы с перегородкой в носу. В Берлине ситуация была намного лучше: он жил в чистой тёплой квартире, где не было сыро и холодно. Здесь же, в старом промозглом доме, стены которого пропитались влагой и плесенью, его состояние ухудшилось. Холод и сырость обострили воспаление, и его обычный ринит перешел в хроническую фазу. Теперь даже малейший сквозняк вызывал у него приступы удушья, а свистящий звук при дыхании стал постоянным спутником его ночей.

Ловино хотел помочь вылечить этот недуг, но понимал, что такого рода операция должна проводиться грамотным специалистом — хирургом-отоларингологом — и в стерильном помещении. Возможности организовать это в условиях подполья и войны у него не было. Слишком дорого, слишком рискованно и слишком сложно.

Поэтому он делал то, что мог. Он достал для брата сосудосуживающие капли и травяные сборы для ингаляций. Он заваривал ромашку и шалфей, заставлял Феличиано дышать над паром, закапывал в нос разбавленный раствор морской воды. Все это лишь на время облегчало симптомы, позволяя Феличиано хотя бы заснуть.

Ловино отложил полноценное лечение до окончания войны.

Утро началось рано. Ловино наскоро проглотил остывший чай, затянул потуже ремень на брюках и, бросив брату короткое: «Вернусь к вечеру», вышел из дома.

Встреча в подвале таверны заняла больше времени, чем он рассчитывал. Обсуждали маршруты, проверяли документы. Когда всё наконец было решено, люди Ловино начали расходиться — кто-то через чёрный ход, кто-то просто поднимался наверх и исчезал в серой утренней толпе.

Ловино вышел последним. Он прикрыл за собой дверь, ведущую в подвал, и уже собирался направиться к выходу из таверны, как вдруг замер.

Его взгляд упёрся в фигуру за дальним столиком.

Гилберт.

Он сидел в одиночестве, лениво потягивая пиво из высокой кружки. Рядом с ним на столе лежала развёрнутая газета, которую он, казалось, даже не читал — просто водил пальцем по строчкам, делая вид, что занят. Майор Вермахта в служебной форме, с фуражкой на столе, с расслабленной позой человека, который никуда не спешит. Он не прятался. Он просто был здесь. И Ловино почему-то это зацепило.

Варгас на мгновение застыл. Сердце его пропустило удар, а потом забилось быстрее. Он не ожидал его увидеть. Не думал, что Гилберт будет здесь. И эта неожиданность почему-то вызвала внутри тёплую, неподдельную радость, которую он тут же попытался задавить.

Но ноги уже несли его к столику. Он подошёл сзади и, хитро улыбнувшись, легко и игриво шлёпнул Гилберта по левому плечу. А сам в то же мгновение бесшумно пристроился на стуле справа.

Гилберт повернул голову налево, никого не увидел, и только потом заметил Ловино с правой стороны. Его брови поползли вверх, а на лице расплылась широкая улыбка.

— Ловино! — воскликнул он, чуть подаваясь вперёд. — Какими судьбами? Не ожидал увидеть тебя здесь.

— Не ожидал? — Ловино сел поудобнее, закинул ногу на ногу и с лёгкой, насмешливой улыбкой посмотрел на Гилберта. — Да я тут каждую неделю. А вот что тут делаешь ты? Что, "сидишь, пьёшь пиво и пока никого не трогаешь? "

Он скопировал его фразу из их первой встречи — ту самую, когда Гилберт сидел за таким же столиком и приглашал его присесть.

Гилберт усмехнулся, узнавая свои же слова.

— А ты, я смотрю, помнишь нашу первую встречу?

— Кое-что, — ответил Ловино, и уголки его губ дрогнули.

Он пытался сдержать улыбку. Правда пытался. Но она всё равно пробивалась — сначала едва заметная, потом всё шире и шире, и он не мог с ней ничего поделать. Он опустил глаза, делая вид, что рассматривает стол, и на мгновение прикусил губу, чтобы скрыть эту дурацкую, неуместную радость.

— Ты вообще как тут оказался? — спросил Ловино, поднимая взгляд. — Дела? Или в наших краях такие проблемы, что даже майорам приходится бегать?

Гилберт пожал плечами, отпивая пиво.

— А что, не рад меня видеть?

— Не сказал бы, — фыркнул Ловино. — Просто удивлён. Обычно немцы в нашу глушь не заезжают без весомой причины.

— Ну, причина есть. Жду связного, дела на границе, — Гилберт улыбнулся, глядя на него поверх кружки. — Как чувствует себя Феличиано?

— А прекрасно, — гордо заявил Ловино, поддаваясь вперёд. Улыбка снова прорвалась наружу. — Поправляется. И ничуть не скучает.

— Значит, соскучился ты?

Гилберт сказал это с лёгкой, почти небрежной интонацией. Но смысл был ясен: Ловино говорил о брате, но сам подсел к нему. Сам сидел напротив немца и вёл беседу. И Гилберт прекрасно видел это — что Феличиано не причём.

Ловино на мгновение замер, переваривая услышанное. А потом его щёки залились таким ярким румянцем, что даже уши покраснели. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

Ловино смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел сказать что-то резкое, съязвить, поставить этого наглого немца на место. Но вместо этого он просто смотрел на него, пытаясь придумать хоть какой-то ответ.

— Cazzo, — прошипел он и попытался выпрямиться. — Я говорил про своего брата. Придурок.

Гилберт усмехнулся, поднимая кружку.

— Я знаю, — сказал он, и в голосе его звучала лёгкая насмешка. — Просто пошутил.

И сделал глоток, не сводя с Ловино глаз.

Их беседа была легкой, непринуждённой. Оба были расслаблены, пока их колени не встретились под столом.

Лёгкое, почти случайное прикосновение. Но оно было настойчивым — тёплым, живым, не требующим отступления. Ловино замер, чувствуя, как тепло разливается от места соприкосновения вверх, по всему телу.

Он не отодвинул ногу.

Гилберт тоже.

Так они и сидели — молча, с глупыми улыбками, чуть наклонившись друг к другу, и никто не изъявлял инициативы разорвать этот случайный, но такой желанный контакт.

— Мне пора, — наконец сказал Ловино.

— Уже? — Гилберт приподнял бровь. — А я думал, ты только пришёл.

— Дела, — Ловино попытался встать. — Брат ждёт.

— Брат? — усмехнулся Гилберт. — Или просто не хочешь признаться, что тебе нравится со мной сидеть?

Ловино открыл рот, чтобы возразить, но вместо этого фыркнул, качая головой.

Он всё-таки встал, чувствуя, как их колени разъединяются, и внутри разливается холод от этого разрыва.

— До встречи, макаронник, — сказал Гилберт, поднимая кружку.

Ловино шёл дальше не оборачиваясь. Он лишь поднял правую руку в прощальном жесте.

— Ciao, verdurа, — ответил он.

И вышел из таверны, чувствуя, как внутри разливается странное чувство, которое он не мог объяснить.

Прошло ещё два месяца.

Ловино тщательно скрывал от брата, что продолжает общаться с Гилбертом. Не письмами — это было бы слишком рискованно. Они обменивались короткими записками через проверенных людей: иногда через бармена в таверне, иногда через связного, который работал на границе. Никаких имён, никаких признаний. Только сухие фразы о встречах: место, время, дата.

Но Ловино знал: каждая такая записка — это приглашение. Возможность увидеть его снова.

Он стал чаще задерживаться, возвращаясь домой позже обычного. Сначала Феличиано не придавал этому значения — мало ли дел у подпольщика. Но когда он попытался спросить, куда брат пропадает, Ловино ответил резко: «Работа. Не лезь». Феличиано замолчал. Он чувствовал, что Ловино что-то скрывает, но перестал лезть — понимал, что брату и так тяжело: обеспечивать его, лечить, тащить на себе всё это подполье. Феличиано просто перестал задавать вопросы, хотя внутри всё равно кололо любопытство и лёгкая тревога.

Прошло еще семь месяцев. На улице стоял март 1945 года.

Весна пришла в Европу поздняя и тяжелая. Снег еще лежал на земле, но днем уже подтаивал, превращая дороги в жидкую грязь. Небо над Швейцарией было серым, промозглым, но где-то за горизонтом, в Германии, уже слышались отголоски приближающегося конца. Война катилась к финалу, и воздух пах не только сыростью и порохом, но и чем-то новым — тревожным, неизведанным. Люди на улицах говорили тише, чем раньше. Слишком многое менялось. Слишком быстро.

Но несмотря на весь ужас, который преследовал всех в то время, Ловино продолжал встречаться с Гилбертом. Их короткие встречи со временем превратились в тоненькие ниточки душевных моментов, которых им обоим так не хватало. Они говорили о чем-то простом и далеком от войны: о еде, о погоде, о том, как глупо устроен этот мир. Гилберт иногда рассказывал о своем брате, Ловино в ответ — о детстве в Италии. Это были не исповеди, не откровения, а просто слова, которые согревали лучше любого огня. Становилось легче дышать. Легче жить. Они стали друг для друга отдушиной, тем островком тишины, где можно было хотя бы на час забыть, что за порогом идет война.

Гилберт всегда спрашивал про Феличиано, просил передать ему привет. От Людвига. И от себя заодно. Ловино на это неизменно закатывал глаза, но недовольно кивал, бурча что-то вроде: «Да-да, передам». Но на самом деле Ловино ничего не собирался передавать. Он очень не хотел, чтобы брат знал о его связи с Гилбертом. Это было бы неправильно: сам ругает брата за то, что тот связался с немцем, а потом бежит на встречу с Гилбертом, которую ждал неделями. Это была та ложь, которую он носил в себе, и она становилась тяжелее с каждым разом. Но он не мог остановиться.

На последнюю встречу Гилберт не пришел.

Ловино прождал его больше часа, сидя в таверне и глядя на дверь. Когда он уже собирался уходить, к нему подошел связной и молча протянул сложенный листок бумаги. Ловино развернул его, пробежал глазами по строчкам. Гилберт писал, что не сможет встретиться по непредвиденным причинам, о которых расскажет при следующей встрече.

Ловино перечитал записку. Что-то было не так. Гилберт никогда не пропускал встречи без предупреждения. Это насторожило его сильнее, чем он хотел признаться себе. Он сложил записку, сунул в карман и постарался успокоиться. Наверное, у него действительно были дела. Просто дела. Больше ничего.

Ловино спотыкаясь бежал на встречу. Он ждал её целых три дня, на протяжении которых его разум плыл, не позволяя посмотреть на ситуацию трезво. Он понимал, что происходит. В последнее время в регионе творилась смута — массовые аресты, гестапо хватало всех подряд, людей увозили в неизвестном направлении. И Ловино переживал за своего друга. Он панически боялся, что Гилберта могли схватить, что кто-то донёс на него, что он лежит где-нибудь в подвале гестапо или уже мёртв. Он боялся, что больше никогда его не увидит.

Варгас уже почти добежал до места встречи — таверны, где они обычно встречались за тем столиком, где познакомились впервые. Но не доходя до места назначения, Ловино заметил знакомую фигуру неподалёку. Он сразу узнал её.

Гилберт.

Это был Гилберт. Но выглядел он... по-другому. Он был одет в какое-то гражданское тряпьё, под глазами залегли синяки, а волосы были небрежно взъерошены. Он выглядел так, будто не спал неделю.

Ловино бросился вперёд. Он не думал, не рассуждал — ноги сами понесли его к Гилберту. Всё, что он хотел сказать, застряло в горле тяжёлым комком, но он заставил себя произнести:

— Что с тобой случилось?! — забеспокоился Ловино, подаваясь вперёд, но не решаясь коснуться немца, дабы не навредить ещё больше.

— Всё отлично! — хрипло начал Гилберт, пытаясь сделать голос бодрее. Он старался выглядеть молодцом, но весь его усталый вид выдавал истощённое состояние. Он сделал шаг назад, пряча за спиной какой-то большой свёрток, который Ловино даже не заметил, настолько был взволнован состоянием своего друга.

— Что значит «отлично»?! Ты пропустил встречу, я сразу понял, что что-то не так. Что происходит? Я знаю, что сейчас творится. — нервно бурчал итальянец, разбавляя свою бурную речь чрезмерным количеством жестикуляции.

Гилберт мягко, но совсем едва улыбнулся. Ему было приятно, что этот низкорослый тявкающий тип так сильно беспокоился за него, его врага. И одновременно это очень льстило.

— Успокойся. Всё нормально. — лениво протянул Гилберт. — Да, сейчас очень тяжёлые времена, но это не значит, что они смогут свалить с ног великого фрица-Гилберта, — усмехнулся он.

Ловино замолчал, глядя на Байльдшмидта с подозрительным прищуром. Он скрестил руки на груди, уставившись на него, и думал, как донести до этого ублюдка, что он, Ловино, мать твою, беспокоится! Только не надо было говорить, что он беспокоится. Мало ли, что подумает этот немец!

— Что ж, — Гилберт перевёл тему, выпуская руку из-под спины, тем самым демонстрируя итальянцу свёрток, — я хотел встретиться с тобой, чтобы отдать это.

— Что это? — настороженно спросил он, глядя то в глаза Гилберту, то на свёрток.

— Возьми. — Гилберт настойчиво протянул презент Ловино, чуть ли не запихивая ему этот свёрток в руки.

Ловино замялся, чувствуя себя неуверенно. Свёрток был довольно большим и мягким на ощупь. Итальянец переводил взгляд с подарка на Гилберта, в голове проносились вопросы: что происходит? для чего это? почему он решил подарить мне что-то? не проверка ли это? Он осторожно принял свёрток, чувствуя себя неловко от такого жеста.

Ловино медленно развернул упаковку, и в его руки попало что-то очень мягкое и приятное на ощупь. Ткань. Она была шикарной — плотной, добротной, благородного чёрного цвета, без единого изъяна. Пальцы скользнули по ворсу, чувствуя дорогую выделку.

Ловино развернул его полностью, и перед ним предстало добротное тёплое пальто.

— Что это? — он отстранил пальто от себя, с недоверием глядя на Гилберта. В глазах читалось презрение пополам с замешательством. Этот немец притащил ему пальто. Для чего? Они же не любовники, чтобы дарить друг другу такие дорогие подарки. Знакомые, товарищи, друзья — кто угодно, но не те люди, которые что-то значат друг для друга. — Для чего оно мне?

— Прими от меня это как дружеский презент, — усмехнулся Гилберт, кивая на тряпьё, в которое была облачена фигура итальянца. — Твоё пальто износилось и протерлось до дыр. Я решил купить тебе новое. Думаю, чёрный цвет подойдёт тебе больше, чем... — он сощурился, а следом последовала издевательская усмешка, — это что за цвет вообще? Заплесневевшего сыра?

Ловино замер. Он смотрел на чёрное пальто, которое держал в руках, и не мог поверить. Этот немец купил ему подарок. Дорогой подарок. Для чего? Что он хочет взамен? Ловино мысленно перебирал варианты: может, это взятка? Или проверка? А вдруг Гилберт действительно просто хотел сделать приятное? Нет, так не бывает. Люди просто так ничего не делают. Тем более немцы. Тем более для итальянца.

Он сжал пальто в руках, чувствуя, как дорогая ткань мнётся под пальцами. Внутри всё кипело от недоверия и растерянности. Он не знал, как реагировать. Принять? Отказаться? Послать его к чёрту?

— Ты держишь меня за дурака? — усмехнулся Ловино, швырнув вещь в немца. — К чему такие роскошные подарки? Я тебе не индеец, который кидается на тряпку.

Гилберт опешил. Он явно не ожидал, что Варгас так отреагирует на его подарок. Вероятно, прощальный. Сердце на мгновение сжалось от обиды, на лице появилась тень разочарования вперемешку с непониманием.

— Ловино, — начал он оправдываться, но потом что-то заставило его усмехнуться, — если ты и правда думаешь, что я пропитал пальто ядом, то так и быть, я оставлю его себе.

Он быстро накинул пальто на себя, а потом, подняв воротник к носу, вдохнул его запах, демонстрируя, что ничуть не брезгует.

— Но, признаюсь, размер для меня маловат.

Гилберт чуть повертел руками, чувствуя, как ткань обтягивает тело, как это шикарное пальто смотрится на нём очень несуразно. Он снял его.

— Но я бы очень хотел, чтобы ты примерил его.

Гилберт снова протянул пальто Ловино. Итальянец колебался. Внутри него всё ещё бушевало недоверие, он переводил взгляд с подарка на немца и обратно. Но что-то в голосе Гилберта — эта лёгкая, почти ранимая интонация — заставило его замешкаться. Он видел, как тот смотрит на него — с надеждой, с лёгкой обидой, и эта надежда была такой искренней, что Ловино почувствовал, как его сопротивление тает.

— Ладно-ладно, — он закатил глаза, — я верю тебе, верю.

Он недоверчиво обхватил ткань руками, потом медленно расстегнул пуговицы на своём застарелом пальто, снял его и надел новое, чёрное. Он сразу почувствовал, как ткань приятно обволакивает его тело, как оно хорошо сидит на нём, как тепло остаётся внутри, как толстое полотно ткани не даёт холоду пробиться внутрь.

Ловино провёл ладонями по рукавам, чувствуя, как дорогая ткань скользит под пальцами. Пальто было идеальным — по размеру, по качеству, по цвету. Он чувствовал себя в нём увереннее, теплее, почти как в броне. И это было чертовски приятно.

— Хорошо... — нехотя признал он.

Гилберт смотрел на Ловино, и медленно его улыбка сползла с губ. В груди у него потеплело от такого зрелища — итальянец стоял перед ним в новом чёрном пальто, которое сидело на нём идеально, словно сшитое на заказ. Он вспомнил, как доставал его на чёрном рынке — почти все свои деньги потратил, торговался до хрипоты, чтобы сбить цену хотя бы на пару марок. И кажется, у него получилось, даже если итальянец жался и не говорил никаких слов. Гилберт так и не смог объяснить себе причину такого порыва бесполезно потратить деньги. Или не бесполезно?

Ловино стоял, пряча глаза, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он переминался с ноги на ногу, водил пальцами по воротнику, не зная, куда деть руки. Ему было неловко. Слишком тепло, слишком уютно, слишком по-человечески. Он не привык к такому. Он не знал, как принимать подарки — особенно от человека, которого, по идее, должен был ненавидеть.

— Ладно, — сказал Гилберт, и голос его прозвучал глуше, чем он хотел. — Я рад, что тебе понравилось. Мне пора.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Не объяснил, почему уходит. Не сказал, что случилось, почему он так резко переменился.

Ловино спохватился.

— Эй! — он шагнул вслед за ним. — Ты куда? Мы не закончили!

— У меня дела, Лови! Мне пора! — поспешил ответить тот, ускоряя шаг, чтобы скорее оторваться от этого назойливого итальянца. Впервые в жизни он струсил. Струсил сказать о том, что больше не может видеться со своим другом. Струсил признаться ему, что получил предупреждение о доносе, что кто-то из коллег настучал на него за подпольную деятельность, и теперь его объявяли в розыск. Струсил объяснить, что ему нужно срочно скрыться, исчезнуть, иначе его схватят — и тогда под удар попадёт не только он сам, но и все, кто был с ним связан. В том числе Ловино. В том числе его брат, Людвиг, которого уже отправили на допрос, и возможно, отправят на фронт за то, что он брат предателя. Гилберт не мог втягивать итальянца в это.

И только отойдя на безопасное расстояние, Гилберт позволил себе выдохнуть. Он не понимал, почему ему так тяжело уходить от этого колючего итальянца. Почему сердце сжимается при мысли, что он больше не увидит его. Почему внутри поселилась какая-то глупая, детская тоска, которой там не должно было быть. Он не осознавал, что это чувство называется любовью. Он просто чувствовал, что оставлять Ловино было больно. И эта боль была сильнее страха быть пойманным.

Ловино остался один.

Он стоял посреди пустынной улицы, сжимая в руках старое, дырявое пальто, которое только что снял с себя, и смотрел вслед удаляющейся фигуре. Гилберт уже скрылся за поворотом, но Ловино всё ещё не двигался с места. В голове гудело, пульсировало, мешая собраться с мыслями.

Что это было? Зачем он притащил это пальто? Почему ушёл так резко, ничего не объяснив? Почему смотрел на него с этой странной, почти виноватой грустью?

Ловино перевёл взгляд на новое пальто, которое теперь было на нём. Чёрное, добротное и тёплое. Оно сидело идеально, словно было сшито специально для него. Он провёл ладонью по рукаву, и внутри снова шевельнулось то самое неловкое, щемящее чувство, которому он не мог дать названия.

Он не понимал. Не понимал, зачем Гилберт это сделал. Не понимал, почему так резко ушёл. Не понимал, почему ему самому вдруг стало так пусто и холодно, хотя на нём теперь было самая тёплая вещь, которая у него когда-либо было.

Ловино постоял ещё минуту, глядя в пустой поворот, куда скрылся Гилберт. Потом развернулся и медленно побрёл домой, чувствуя, как вн утри разрастается тревога, которую он пытался заглушить мыслями о Феличиано и бытовых делах.

Конец двадцать девятой главы.