Глава 29

Имре заполнил яблоками больше шести корзин, когда услышал, как его имя разнеслось над садом со смехом, разбивая предобеденный свет на осколки хрусталя.

— Имре!

Он поудобнее устроился на ветке, сидя на ней верхом, сорвал яблоко Эгремонт и посмотрел вниз сквозь переплетение ветвей. Разбитый решёткой ветвей, Люка шёл между рядами — долговязый и грациозный в облегающих джинсах и чёрной водолазке тёплой мягкой вязки с рукавами три четверти. Он шёл с лёгкой хромотой, которую, без сомнения, считал незаметной. Имре сдержал улыбку.

Упрямый.

— Лови, — крикнул он и бросил яблоко вниз.

Люка мгновенно вскинул руки и поймал его, затем замер, глядя на яблоко, зажатое между ладонями, будто пытаясь понять, как оно там оказалось. Его лицо прояснилось, и он одарил Имре озорным взглядом и кривоватой улыбкой.

— Доброе утро. — Он протёр яблоко о рубашку и с показной, почти нарочитой тщательностью откусил кусок со свирепым хрустом, как щенок, терзающий кость. Всё ещё ухмыляясь, он подошёл на несколько шагов ближе к дереву Имре, запрокинул голову и посмотрел на него снизу вверх, проглатывая кусок. — Ты сломаешь эту ветку.

— Не сломаю, если правильно распределю вес.

Люка рассмеялся.

— Тебе не кажется, что наверху должен быть кто-то полегче?

— Думаешь, справишься? — Имре упёрся рукой в ствол и наклонился вниз, заглядывая в ясные, смеющиеся зелёные глаза. — Я думал, ты боишься высоты.

— Ничего подобного! Я никогда этого не говорил!

Усмехнувшись, Имре спрыгнул вниз. Ветка угрожающе скрипнула, прогнувшись, затем выпрямилась, когда Имре коснулся ногами земли и отпустил её. Дождь листьев посыпался вниз, и он стряхнул их с волос.

— Но Жофия такая высокая.

Фыркнув, Люка снова вонзился зубами в яблоко, бормоча:

— Всё высокое, когда с него падаешь.

— Тогда лучше не падай.

Люка посмотрел на дерево. На Имре. На дерево. Снова на Имре. Затем подбросил яблоко, улыбнувшись так широко, что его глаза загорелись, словно зелёное пламя, и шагнул к Имре, а его лицо озарилось вызовом.

— Поднимешь меня?

— Я планировал не совсем так, — начал было Имре, но Люка уже качнулся ближе, и руки сами поднялись, чтобы обхватить его за талию. Мягкая вязка поддавалась под кончиками пальцев, будто он погружал их в нежную плоть, и на этот раз он не мог ошибиться — он ощущал тонкие выступающие гребни тазовых костей Люки, чувствовал, как его поясница мягко прогибается под его ладонями. Люка склонил голову, его щёки покраснели от холода. Это должен был быть холод, сказал себе Имре. Так же, как холод был причиной того, что в груди было тесно, а дыхание ощущалось как лезвия.

— Держись крепче, — сказал он и поднял Люку.

Люка рассмеялся, вцепившись в руки Имре, затем отпустил их и потянулся к ветвям над головой. Ловкий, как кошка, он подтянулся, и ладони Имре скользнули по его стройным бёдрам, затем по икрам, пока Люка не исчез выше среди ветвей, проворный и гибкий, как эльф, укладывающийся спать среди листьев и ветвей в своей лунной беседке, оставляя пустые руки Имре гореть. Люка встал, расставив ноги между верхними ветвями, затем посмотрел на Имре сквозь листву. Волосы упали ему на лицо беспорядочной гривой.

— Как раньше? — крикнул он.

— Именно так, — ответил Имре и пригнулся, когда яблоко дождевой каплей упало вниз, направляясь в наполовину полную корзину и едва не задев его плечо. — Эй!

В ответ раздался весёлый, восторженный смех Люки.

— Я помню, ты был быстрее.

— А я помню, ты был менее нахальным.

— Значит, у тебя проблемы с памятью. — Ещё одно яблоко полетело вниз и упало в корзину. — Я всегда был нахальным.

«Нет, не был», — с нежностью подумал Имре, и тепло разлилось в груди, которое не мог развеять даже ранний осенний холод. Никогда.

Они принялись за работу, и на несколько сладких минут казалось, что Люка и не уезжал. Будто прошедшие годы прошли в Лохере, каждый яблочный сезон заставал Люку чуть выше, чуть старше, чуть мудрее, чуть проворнее… а Имре — чуть менее одиноким. Будто он не провёл последние десять лет, делая это в одиночку, лишь изредка нанимая работников с соседних ферм, у которых было свободное время. Будто он…

Будто его не оставили позади, когда время застыло в Лохере, а мир двигался дальше без него. 

— Берегись, — крикнул Люка и спустился вниз на толстую, низко висящую ветку.

Имре очнулся от своих мыслей и понял, что стоит, глядя на румяно-красное яблоко в своей ладони, будто читая тайны в его тонкой пятнистой кожуре. Он поднял глаза. Дерево было полностью лишено плодов; остались только листья и несколько сморщенных падалиц, которые скоро опадут сами, — и один красивый юноша, сидящий верхом на ветке, свесив ноги, с ягодными губами, такими же спелыми, как яблоки. Люка ухмыльнулся.

— В какую корзину я иду? В отбраковку или в хорошие?

Имре фыркнул, бросил яблоко в корзину для урожая и протянул к нему руки.

— Слезай.

Люка спрыгнул без мгновения колебания, и Имре поразила его беспечность: то, с какой лёгкостью Люка доверял ему поймать себя, если он упадёт. И он поймал его, снова обхватив за талию, перехватывая его движение на полпути и поднимая, чтобы усадить Люку себе на плечо. Люка почти ничего не весил, и Имре задержал руку поперёк его бёдер, чтобы удержать его, пока тот смеялся и прижимался к нему. Голова Имре оказалась в изгибе его талии и бедра, а одна стройная рука Люки легла на противоположное плечо Имре, такая тёплая сквозь его рубашку. Вес Люки был мягкой, приятной тяжестью, прижавшейся к нему, а его медовый аромат наполнил ноздри Имре. 

— Всё ещё слишком большой, — поддразнил Люка.

— Достаточно большой, чтобы справиться с тобой.

Люка издал сдавленный звук.

— Ты правда не слышишь себя, когда говоришь?

Имре склонил голову, чтобы искоса взглянуть на него.

— С моим слухом всё в порядке.

— Неважно. Ты безнадёжен. — Люка усмехнулся и указал на следующее дерево. — Вперёд!

Имре уже шагнул вперёд, но теперь остановился, вкопавшись в землю каблуками.

— Я не Жофия.

— …на тебе гораздо удобнее кататься, — парировал Люка, моргая широко раскрытыми невинными глазами, которые совершенно не скрывали его кошачьей наглости. Имре прорычал:

— Люка.

— Я ничего не сказал!

Но этот смех выдавал его с головой. Смех, которому Имре не мог не вторить, даже если было трудно смеяться, когда вся сила воли уходила на то, чтобы похоронить эту мимолётную вспышку образов, эту случайную мысль. Ощущение бёдер Люки, прижатых к его ладони, и этого горячего, лёгкого, изящного веса, прислонённого к нему, обвившегося вокруг него, такого близкого.

«Яблоки», — напомнил он себе и шагнул к следующему дереву, встав под ним и подсаживая Люку в ветви. Яблоки.

— Забирайся, — сказал он, удерживая его, пока Люка не оказался достаточно высоко, чтобы ухватиться за ветви. 

И сказал себе, что не разочарован, когда тепло исчезло, оставив его пальцам лишь воздух и обещание очень, очень долгого дня. Долгой недели. Долгих месяцев. 

А Люка был здесь всего три дня.