Глава 29

И почему мне так больно? Что, чёрт возьми, со мной творится? Что происходит с этим грёбаным миром?

Мне до безумия хочется плакать, но слёзы застряли где-то внутри. Будто мой собственный организм решил, что я ещё недостаточно отстрадала, чтобы заслужить эту минутную слабость. Со злостью швырнула теннисный мяч в закрытую дверь — он с глухим стуком отскочил от деревянной поверхности, возвращаясь обратно в ладонь. Вот и жизнь меня точно так же швыряет туда-сюда, рикошетом о стены, и никак не оставит в покое.

Я до сих пор отказываюсь верить в то, что услышала. Ни в Вогеля, ни в Дантэна. Дантэн...

Я зажмурилась, упрямо тряся головой в попытке отогнать эти образы. В черепной коробке роилась тысяча вопросов, но вместо ответов стоял оглушительный белый шум, который только сильнее издевался надо мной. Я правда не ожидала, что это расследование окажется настолько серьёзным и мрачным. Всё это звучит как бред, сценарий для какого-нибудь дешёвого фильма от Нетфликс. Может, мне книгу написать обо всём этом дерьме? Историю о девушке, её преследователе, красивом коллеге и безумном заговоре о бессмертии. Вот в ней-то я точно буду главной героиней, Дантэн.

Тяжело вздохнув, запрокинула голову и прижала горлышко к губам, делая большой, обжигающий глоток. Проклятый алкоголь уже заканчивался, придётся завтра плестись в магазин за новой дозой забвения.

— Как же всё задолбало... — прорычала я и со всей силы снова метнула злосчастный мяч в темноту коридора.

Но привычного звука удара не последовало.

Я удивлённо нахмурилась и подняла глаза. Он стоял прямо на пороге, небрежно сжимая в руке пойманную на лету жёлтую сферу. Видимо, перехватил в самый последний момент. Точно так же, как перехватил и сломал меня в наш самый первый день.

— Посмотрите, кто пришёл, — я усмехнулась, чувствуя, как голос плывёт от спиртного. — Тоже решил пригрозить? Хотя нет, сначала трахнуть, а потом уже пригрозить. У тебя же такая любимая последовательность.

Он не ответил. Перевёл взгляд с мяча на меня, потом на почти пустую бутылку в моей руке. После — снова на меня.

— Ты пьяна, — констатировал он тем самым металлическим, безжизненным тоном.

— А ты Шерлок Холмс, — я отсалютовала ему бутылкой. — Умный какой. Сними маску, давай, я тоже хочу видеть, кто меня так «любит».

Мужчина не двинулся с места. Стоял в проёме, как чёрный монолит, загораживая выход. Или вход. Я уже не понимала разницы.

— Зачем пришёл? — спросила я, опуская руку. — Если угрожать — угрожай. Если трахать — трахай. Только решай быстрее, у меня тут вечеринка почти закончилась.

Он прошёл внутрь, оглядывая комнату в поисках чего-то конкретного. Подойдя ближе, коротким стуком опустил мяч на столик прямо рядом с моей головой. — Ты слишком много болтаешь, когда выпьешь, Кейт.

Его перчатка коснулась моего подбородка, заставляя поднять голову. Сквозь прорези маски на меня смотрели два ледяных омута, в которых не было ни капли жалости.

— Не нравится? Что ж, тогда я продолжу, — я попыталась вырваться, чтобы сделать ещё один глоток, но источника моего мимолётного счастья безжалостно отобрали.

— Эй, отдай! — возмутилась я, ловя воздух пальцами.

Он поднял бутылку на уровень глаз, незаинтересованно рассматривая янтарную жидкость на просвет.

— Алкоголь — зло. Ты разве не знала?

— Отдай, я сказала, — я подалась вперёд, но мир вокруг предательски качнулся.

Мужчина тихо усмехнулся, уводя руку чуть в сторону:

— Попроси вежливо.

Я крепко сжала зубы. В висках пульсировало, в голове шумело, а контуры мебели плыли, превращаясь в размытые пятна. Но обида — гадкая обида на Дантэна, на саму себя и на этот чёртов мир — оказалась сильнее опьянения.

— Трахни меня, — выплюнула я, чеканя каждое слово. — Вежливо.

Аноним замер. В полумраке казалось, что он даже не моргнул, превратившись в каменное изваяние.

— Не то. Попробуй ещё раз.

— Пошёл ты.

Он не спеша поставил стекло на стол, так и не отводя от меня пристального взгляда. Затем сделал шаг вперёд. Второй. Я инстинктивно попятилась, но спина почти сразу упёрлась в подлокотник дивана.

— Ты сегодня какая-то... — протянул он, нависая надо мной, — ранимая.

— Отвали.

— И не подумаю.

Он наклонился и резко перехватил меня за талию. Я не успела даже издать звука, как земля ушла из-под ног, а в следующую секунду уже обнаружила себя верхом на его коленях. Аноним опустился в кресло, утягивая меня за собой и фиксируя моё тело так крепко, что любая попытка пошевелиться казалась бесполезной.

— Пусти! — я дёрнулась, но его пальцы только сильнее впились в бёдра.

— Не пущу, — его голос упал до едва различимого шепота у моего уха.

— Будешь истерить — буду держать. Будешь биться — стану держать еще крепче. Вот когда полностью успокоишься, тогда, может быть подумаю.

Я ударила его в грудь. Раз, другой. Он не защищался, не пытался перехватить мои запястья — молча позволял вымещать на себе злость, пока силы не покинули меня окончательно. Так и не добившись от него никакой реакции, я обессиленно прижалась к его ключице.

В лёгкие тут же проник его запах. Никакого парфюма. Только этот странный, чистый аромат кожи и чего-то неуловимо знакомого. Заставляющий думать, что он либо только что вышел из душа, либо принципиально не пользуется одеколоном, чтобы не оставлять следов.

— Почему? — сорвалось с моих губ. Сначала едва слышно, а затем всё громче, переходя на крик. — Почему он так со мной?! Я же ничего ему не сделала! Я всего лишь… я просто хотела…

Я осеклась на полуслове, внезапно потерявшись в собственной исповеди. Что я хотела? Правды? Элементарного уважения? Или чтобы он наконец просто посмотрел на меня не как на пустое место?

Аноним хранил молчание. Его ладонь невесомо скользнула по моей спине.

— Ты о ком? — тихо спросил он.

— Неважно, — буркнула я и, нервно усмехнувшись, уткнулась лбом в его плечо. Если бы он только знал...

— Один человек. Он заявил, что я — никто. Статист. Проходной персонаж в чужой истории.

Прикосновение на секунду остановилось, но затем успокаивающие движения возобновились.

— И ты считаешь, он прав?

— Нет! — я резко вскинула голову, уставившись в прорези маски. — Я не статист. Пусть я пока не до конца разобралась в себе, но я обязательно найду свой путь.

Он смотрел на меня долго и пронзительно. В этой непроглядной тьме вдруг мелькнуло что-то новое, едва уловимое.

— А этот человек? Что он для тебя значит?

Я поспешно отвернулась, не выдерживая этой безмолвной дуэли.

— Ничего, — соврала я. — Он просто коллега. Заносчивый, холодный, невыносимый мудак. И я его… искренне ненавижу.

— Ненавидишь, — эхом повторил мужчина, и в его интонации скользнула странная нотка, которую я не смогла разгадать. Горечь? Или, наоборот, облегчение?

— Ненавижу, — упрямо подтвердила я.

— Тогда почему ты так переживаешь из-за его слов?

Я промолчала, не желая признаваться в истинных причинах даже самой себе.

— А тебя хоть раз опускали на самое дно? — спросила я вопреки здравому смыслу. — Говорили, что ты пустое место?

Ответа не последовало. Наступившую тишину нарушал лишь мерный ритм его дыхания. Грудь под моей щекой вздымалась так ровно, словно моя маленькая личная драма не имела для него ровным счётом никакого значения.

— Отвечай, — потребовала еле слышным шёпотом, лишаясь остатков гордости. — Ты вообще знаешь, каково это — когда человек, которого ты уважаешь, смотрит на тебя как на грязь под ногами?

Переместив ладонь с поясницы на затылок, он бережно обхватил мою голову, запуская пальцы в волосы. В этом жесте не было грубости. Придерживал меня так, будто просчитал наперёд: ещё секунда, и я испугаюсь своей откровенности, попытавшись сбежать.

— А ты уважаешь этого человека? — спросил тихо у моей макушки.

— Я… — начала я, но он грубо перебил:

— Не надо. Не говори. Я не хочу знать.

Я замерла, не понимая, что происходит.

Он отстранился — насколько позволял его захват — и посмотрел мне в лицо. В его глазах за маской было что-то, от чего мне захотелось сжаться.

— Уволься с работы, Кейт.

Звук его изменённого пластиком голоса разрезал тишину комнаты.

— Что? — переспросила, глупо надеясь, что ослышалась.

— Мне доложили, что ты снова копаешь, — его тон стал ещё жестче, хотя он даже не повысил голоса. — Я ведь предупреждал тебя. Остановись, пока не поздно.

Меня будто поставили на паузу. Слова били наотмашь. Доложили? Кто? Я смотрела на белизну его маски, но перед глазами безумным калейдоскопом закрутились картины прошедшего дня. Утренний допрос мисс Гленн о деле семнадцатого года. Сломленный, задыхающийся от первобытного страха Вогель. И Дантэн... Его ледяной, пронизывающий взгляд, когда он швырнул мне в лицо: «Вы мне надоели».

В голове с щелчком встал на место последний пазл.

Неужели Дантэн — его человек? Связан с Анонимом и докладывает ему о каждом моём шаге? Или... или всё гораздо хуже.

— Не уволюсь. — твердо произнесла, отстраняясь.

— Уволишься.

— Я убью себя, если ты продолжишь заставлять меня.

Конечно, я не собиралась этого делать. Но мне жизненно необходимо было нащупать границы. Узнать цену своей значимости в его извращённом мире.

На губах маски не могло быть эмоций, но я физически почувствовала его презрительную усмешку.

— Не смеши меня, куколка.

— Я просто хочу хоть как-то помочь этому миру! — в отчаянии воскликнула я.

— Ты ведёшь себя как жалкая героиня, готовая пожертвовать собой ради человечества, которое тебя же и растопчет.

— А ты ведёшь себя как законченный злодей.

Аноним наклонился к моему уху, и я ощутила его горячее дыхание, пробивающееся сквозь невидимые поры пластика.

— Лучше буду злодеем, который сожжёт этот мир к чертям, — он провёл большим пальцем по моей скуле, — чем глупцом, позволивший этому миру сожрать тебя заживо.

***

— Вы пришли, дитя. Я ждал вас, — не оборачиваясь, тихо произнёс святой отец.

Я нахмурилась, останавливаясь в паре шагов от него.

— Ждали?

Мужчина медленно повернулся. Посмотрев на меня, и мягко улыбнулся:

— В прошлый раз вы ушли, так и не решившись подойти.

— Возможно, у меня появились неотложные дела. А возможно, я просто передумала, — холодно отозвалась я, пытаясь скрыть внутреннее смятение.

— Тот, у кого дела, не стоит в дверях храма так долго, — спокойно возразил священник, внимательно вглядываясь в моё лицо. — А тот, кто принял окончательное решение, никогда не возвращается. Но вы здесь. Значит, сомнения остались. Я прав?

Мои пальцы сжали край блузки.

— Я не знаю, зачем пришла. Правда.

— Знаете, — мягко оспорил он, и в его миролюбивым голосе не было ни капли осуждения. — Вы просто боитесь произнести это вслух.

Я промолчала, не находя аргументов. Мужчина указал на деревянную скамью рядом со мной.

— Присядьте. Иногда проще говорить, сидя. И тишина помогает.

Я послушно опустилась на край третьего ряда, не сводя с него пристального взгляда. Его абсолютное спокойствие начинало раздражать и одновременно — парадоксально баюкало, утихомиривая бурю внутри.

— Я… — начала я, но осеклась. Слова застряли комом где-то в горле.

— Расскажите мне, что вас мучает, дитя, — тихо произнёс он. — Я никуда не тороплюсь.

— Я думаю… я думаю, что Бог разгневан на меня, — выдохнула я, наконец-то выпуская эту удушающую мысль на свободу. — Может быть, потому что я слишком долго противилась Его воле.

— С чего вы это решили?

— В моей жизни кое-кто появился, — меня мелко затрясло, но я заставила себя продолжать.

— И этот человек планомерно разрушает меня. Вдруг это наказание? За моё упрямство и ослушание? Я ведь сама пошла туда, куда не должна была ступать. Игнорировала знаки. Шла напролом… против Всевышнего.

Я заговорила быстрее, чувствуя, как внутри лопается плотина и наружу выходит всё, что копилось неделями.

— Если бы я тогда не совершила ту ошибку… мы могли никогда не встретиться?

Это прозвучало не как вопрос, скорее жалкая попытка зацепиться за иллюзию надежды. Святой отец терпеливо покачал головой. Его усталые глаза посмотрели на меня с глубокой, мудрой грустью.

— Всё, что происходит с вами, уже было прописано в вашей судьбе, дитя. И этот человек — тоже. Вы бы обязательно встретились. Если не сейчас, то в будущем. Непременно.

— Но я не хочу! — вырвалось у меня почти криком. Я тут же испуганно прикусила губу, устыдившись собственной громкости в этом священном, замершем месте. Эхо моего голоса глухо ударилось о высокие своды церкви и затихло.

Святой отец даже не вздрогнул. Одарил меня тем долгим, пронзительным взглядом, от которого по коже пробежал мороз. Казалось, он видит меня насквозь — со всеми моими грехами и потаёнными мыслями.

— Вот тут вы действительно идёте против божьего замысла, — тихо ответил он. — И страдаете вы не от наказания сверху. А от того, что отчаянно воюете с тем, что уже случилось.

Я застыла, перестав дышать.

— Принять — не значит смириться, — добавил он после недолгой паузы.

— Принять — значит перестать тратить силы на отрицание неизбежного. И начать понимать.

Я молчала. Его слова падали в гулкую тишину храма, как тяжелые капли в колодец, расходясь кругами где-то на самом дне моей души.

— Я не знаю, как принять то, что меня уничтожает.

— Тогда спросите себя: он действительно разрушает вас? Или просто ломает то, что вы когда-то построили без веры?

Я так и не нашлась, что ответить.

Святой отец не настаивал. Ждал, глядя на меня с той бесконечной, неземной добротой, от которой вдруг стало невыносимо стыдно — за свой страх, слабость, за то, что пришла сюда не с верой, а с жалкой надеждой на чудо.

— Я не могу, — наконец выдавила я, мои слова прозвучали равнодушно — Я не знаю, как принять.

— Тогда не принимайте, — просто сказал он. — Просто будьте. Будьте в этом. Живите. Задавайте себе вопросы и не ищите ответы. Иногда ответы приходят сами, когда мы перестаём их ждать.

Я горько усмехнулась.

— Это звучит красиво. Но на деле — это просто «ничего не делайте и страдайте».

Мужчина улыбнулся одними уголками глаз:

— Иногда страдание — это единственное, что заставляет нас расти. Как дерево, которое крепчает от ветра.

Я покачала головой, усталость наваливаливалось тяжёлой волной.

— Можно я ещё приду? — спросила я, поднимаясь.

— Всегда, дитя, — он тоже встал, слегка опираясь на край скамьи. Движения его были неторопливыми, но в них чувствовалась скрытая сила. — Двери этого храма открыты для каждого, кто ищет.

Я кивнула, собираясь уходить. Но он остановил меня, мягко коснувшись моего локтя.

— Как мне обращаться к вам, дитя? Не знаю, придёте ли вы ещё, но мне бы хотелось знать, за кого молиться в своих ночных бдениях.

Я замерла. Вопрос, казалось бы, простой. Такое обычное, житейское: «Как тебя зовут?». Но в этот момент он прозвучал как приговор. Назвать своё настоящее имя — значит признать, что я действительно стою здесь. Что это не сон, не ошибка и не страшная шутка сознания.

— Лилия, — выдохнула я, сама не веря собственной лжи.

Святой отец приподнял бровь, но ничего не сказал. Лишь чуть заметно улыбнулся — тёплой, всё понимающей улыбкой, от которой мне стало одновременно легче и тяжелее.

— Красивое имя, — проговорил мужчина. — Нежное. Но с ним непросто жить.

— Почему? — спросила я, хотя в глубине души знала ответ.

— Потому что лилии прекрасны, но ядовиты, — тихо ответил он. — Как и те, кто выбирает их своим именем

Я не стала возражать или допытываться, что именно он имел в виду. Кивнув, поспешила к выходу.

На улице морозный воздух резко ударил в лицо, и я наконец-то вздохнула полной грудью, чувствуя мимолётную свободу.

Лилия. Действительно красивое имя.

Господь, говорят, видит всё. Но он молчит. Потому что если бы он заговорил, нам пришлось бы слушать. А мы не умеем.

Мы умеем только строить планы. Врываться в чужие квартиры с намерением запугать, подчинить, напомнить, кто здесь хозяин. Мы умеем быть злодеями — с масками, угрозами и стальными нотками в голосе.

Но когда видим её — сломленную, пьяную — планы рушатся.

И вот уже не злодей стоит на пороге. А мужчина, который не знает, как сказать: «Ты — моя жизнь. И я не вынесу, если ты разобьёшься».

Он пришёл пригрозить. А остался утешать.

А она после смывала свои грехи в душной тишине церкви.

Чистая, запутавшаяся девочка, чья исповедь пахнет не ладаном, а горьким ароматом лилий на алтаре. И именно там, в темноте исповедальни, начинается их общая, порочная история — исповедь лилии, которая расцветает прямо в грязи.

Так работает любовь, дорогие. Она превращает хищников в сторожевых псов. А охотников — в добычу.

Бог, наверное, смеётся. Или плачет. Я уже не различаю.