Глава 27. СЕРЁГА.

Суд, состоявшийся 4 марта, в сравнении с предыдущим, потерял для меня признак новизны. Тот же прокурор, бубнящий какой-то бред вроде того, что «не вступивших в группировку» мы планировали «подвергнуть физическому уничтожению». Те же судьи, глядя исподлобья, отвечавшие на наши комментарии: «Мы вас услышали». Слушатели — тоже в основном те же, за исключением моих московских друзей, которые на сей раз не смогли приехать. В общем, этот суд мне мало чем запомнился, и я не буду его подробно описывать.

Зато после суда меня ждал сюрприз. Вот мы — я, Ильдар и дядя Жора, возвратившись на централ, просидев некоторое время в клетке и прошмонавшись, стоим на продоле своего второго этажа. Вот отвели во вторую хату дядю Жору. Потом отвели в четвёртую — Ильдара. Дошла очередь до меня. Меня повели к шестой.

— Я из семнадцатой, — поправил я продольного.

— Теперь ты в шестой живёшь, — ответил тот, открывая дверь.

В четырёхместной шестой хате меня ждали Вова и ещё двое парней. Геныча среди них не было.

— Э-э… Здорова всем. Вот это нежданчик для меня, — произнёс я.

Оказывается, пока я был в суде, Вову и Геныча поставили перед фактом, что все мы из семнадцатой хаты переезжаем. И, как всегда бывает в таких случаях, даже не сказали, куда. Геныч собрал все мои вещи. Ничего не забыл. И всем «общаковские» продукты положил мне в сумку. Даже наш «огород» из луковиц упаковал. Ребята надеялись, что мы все вместе попадём в одно место. Но в результате Геныча тусанули в третью хату, а нас с Вовой — в шестую.

Серёгу, одного из моих новых сохатников, я уже чуточку знал. Это был светленький паренёк славянской внешности. Ему было 26 лет, хотя на вид я бы дал меньше. Ростом он был на голову ниже меня, стройный, но по-спортивному подтянутый. Он был первым из арестантов, кого я встретил тут, когда, первый раз вступив на этот продол, тащил свои тяжеленные сумки мимо клетки с телефоном. Серёга, стоявший в клетке, поздоровался тогда со мной и поинтересовался, как у меня дела. Я ещё подумал тогда: может, мы знакомы, и я со своей короткой памятью его не узнал? Но нет, тогда мы знакомы ещё не были. Просто приветливость была одной из черт его характера.

Ещё одного обитателя шестой хаты — темноволосого парня ростом повыше — я видел впервые. Он был совсем молод, но тёмное выражение лица, чёрные усы, нос с горбинкой и небольшой животик делали его старше на вид и придавали внешности что-то персидское.

— Располагайся, — сказал Серёга. — Ну, меня ты уже видел. А это Ильнур, — представил он соседа. — Вещи твои ребята, вроде, все перенесли. Вот тебе ужин… если что нужно — говори, не стесняйся. Но… — Серёга отвёл взгляд, — пойми нас…

— Я понял тебя, — ответил я. — Подставлять никого я не хочу. Формальность, раз уже так случилось, я буду соблюдать. Главное, чтобы в душе у тебя предвзятости ко мне не было.

— Нет, мы не относимся к тебе предвзято. Но ты должен нас понять… Вот если бы мы встретились в другом месте…

Мне показалось, что Серёге, который отнюдь не был косноязычен, трудно подобрать слова.

— Спасибо, — я сдержанно улыбнулся. — Я всё понимаю. Надеюсь, будем жить дружно.

— Ну зачем ты тогда это сказал в четвёртой хате?.. — спросил Серёга после паузы.

— Наверное, слишком доверял людям. Тому же Славику. Я его по Уфе знал. — Я кратко рассказал историю с оперским шантажом и тем, что было после.

Время было позднее, а на завтра мне предстоял очередной суд. Поэтому долго сидеть за разговорами я не стал. Нашёл в своей сумке посуду, мыло и полотенце, умылся и съел несколько ложек каши.

— Пойдём попыхаем, — сказал Серёга перед сном. В его устах это означало предложение выкурить по сигарете.

Курить в хате дозволяется лишь в одном месте — за пластиковой раздвижной дверью, на которой было написано через трафарет: «Место для курения. Туалет». Когда мы там затянулись табаком, Серёга негромко сказал мне:

— Знаешь, я уважаю твой поступок. Ты всё правильно сделал.

…

На следующий день у меня был очередной суд, так что познакомился поближе со своими новыми сохатниками я лишь позднее. Искренне скажу: я рад этому знакомству.

Вова — сосед для меня не новый, и читателю я о нём уже немного рассказывал. Про Серёгу, который мне стал здесь настоящим другом, я расскажу подробнее, но чуть позднее. А Ильнур оказался добродушным, немного инфантильным парнем. У него были свои характерные черты. Во-первых, он всегда был по-детски рад быть полезным окружающим и вообще не способен на какую-нибудь подлость. Во-вторых, Ильнур патологически не умел лгать. Даже попался он как-то глупо. Возвращался он из Турции, на таможне его досмотрели и уже собирались отпустить. Но напоследок спросили, не общался ли он в Турции с какими-нибудь подозрительными личностями. И Ильнур не смог ответить «нет». Таможенники потребовали телефон и нашли там переписку с кем-то, кто его якобы «завербовал на сторону Украины». В итоге — арест и статья о госизмене и оправдании терроризма — те же статьи, что у Вовы. Правда, в отличие от Вовы, Ильнура приговорили к «принудительным мерам медицинского характера» в психиатрической больнице. Теперь он уже полгода ждёт утверждённого приговора и своей дальнейшей участи.

— Ну что, полосатик, давай устроим путешествие в Мексику, — сказал под вечер Серёга Ильнуру.

Ильнур обрадовался возможности принести пользу и стал нарезать мойкой тонкими ломтиками хлеб, потом взялся чистить чеснок. Серёга жарил хлеб на «ташкенте», а Ильнур потом обильно натирал его чесноком. Сверху были аджика, перец, по ломтику жареной колбасы и сыра. Каждому — по четыре бутерброда, из них по одному, внешне не отличающемуся от остальных, но особо острому, который назывался «смерть».

Ещё был чай пуэр, любителем которого был Серёга.

— Сколько градусов? — спросил он Ильнура.

— 87! — чётко отрапортовал тот, потряхивая рукой «камазик» — пластмассовое ведёрко из-под майонеза, в котором мы кипятили воду.

— Ясно. Ждём ещё полторы минуты, — улыбнулся Серёга. Пуэр надо было заваривать при 80°.

К чаю с острой закуской прилагалось дружеское общение. Серёга был искренним и не уставал искать ответы на вопросы о добре и зле, о природе человека, о смысле жизни и о том, как нам жить, чтобы сделать этот мир хоть чуточку лучше. Пожалуй, именно эти душевные качества в людях больше всего вызывают у меня симпатию и любовь. Славик тоже в своё время меня зацепил тем, что искал ответы на мировоззренческие вопросы. Потом нашёл, но, увы, не те… Но у Серёги, в отличие от Славика, был внутренний стержень, какой-то внутренний иммунитет от разного рода догм и предрассудков. И то, что он был наслышан о нелицеприятных слухах про мою ориентацию задолго до того, как я к нему заехал, не испортило его отношения ко мне. Он ещё не раз повторит: «Нам надо было встретиться в другом месте».

…

А вот Генычу с новыми сохатниками повезло меньше. На прогулке через несколько дней после того, как нас расселили, он крикнул мне из соседнего дворика:

— Лёха, у нас в хате молельный дом! Абдульханиф так поклоны Аллаху отбивает, что у него мозоль на лбу! Нет, в натуре мозоль, это не шутка!

Хотя Геныч в тот день вышел гулять один из своей хаты (его сохатники, похоже, вообще гулять не выходят), но Абдульханиф был не единственным на продоле, кто так усердствовал в вере. Так что Генычу после этих слов досталось от верующих словесное порицание за оскорбление религиозных чувств, и потом пришлось перед ними извиняться.

«Жаль, что нас расселили. Сочувствую тебе по поводу излишнего присутствия высших сил, — писал я ему в маляве, которую потом отправил в чайном пакетике вместе с насущкой. — Давай, держись! Но постарайся не задевать пятна на лбу и прочее: правоверные на это болезненно реагируют…» Хотелось написать ещё: «Давай, переезжай к нам, дружище!». Но я сдержался, понимая, что этого всё равно не будет: хотелки наши ситуацию не изменят. Тем более что хата у нас полная.

Подробнее о происходящем у него в хате Геныч изложил тоже в маляве, которую толкнул аналогичным образом:

«…Ребята задолбали спорить насчёт фигуры Земли: шар она или плоскость, как коврик для намаза… Мне постоянно твердят про Аллаха: то, что он — творец, отвергают эволюцию и прочие факты образования Вселенной и т. д.

Меня мягкими уговорами и, якобы, фактами о чём-то пытаются склонить к исламу. Говорят, де, праздник будет большой, ты, говорят, будешь нам брат — мусульманин, а в “раю” будет тебе великая награда. Я, понятное дело, спорить ни с кем не собираюсь, но чую, скоро свихнусь от этого, нахрен! Люди по характеру и прочим делам вполне хорошие, но верующие конкретно.

Вам желаю дружбы, и да поможет вам Бог =). Геныч.»

На сложенной маляве вместо сопровода было написано: «HELP!!».

Ильнур, когда всю эту историю услышал, ради Геныча готов был поменяться с ним хатами. Я, конечно, сказал, что таких жертв делать не стоит. Впрочем, от Ильнура в этой ситуации и так мало что зависело.

…

Понятно, что в нашем, раздираемом антагонизмами, мире есть разные идеологии, в том числе откровенно отдающие мракобесием. Понятно, что иным господам выгодно их поддерживать. Гораздо труднее для меня понять, как реакционные взгляды находят свою широкую аудиторию среди, в общем-то, неглупых людей из простого народа, объективно заинтересованного в истинном знании. Может быть, вот так, нахватавшись извне готовых ответов на мировоззренческие вопросы и замкнувшись в скорлупе догм, проще жить?

В плоскую Землю реально верят. Ещё немногие, правда (неужели только пока?!), а взгляды об эволюции Вселенной вообще и дарвиновскую теорию эволюции органического мира в частности неистово отвергают уже многие…

Я ещё тут открыл для себя, какой популярностью пользуются и претенциозные «разоблачения» советской истории. Многие на продоле зачитываются книгами Александра Солженицына и Виктора Суворова и подкрепляют свои антисоветские взгляды цитатами из их книг.

Серёга, оказывается, тоже прочёл «Ледокол» Суворова. Он поинтересовался моим мнением об этой книге.

— Я не могу иметь о книге определённого мнения. Ведь я её не читал, — ответил я.

Тогда Серёга попросил в соседней хате книгу и передал её мне.

Виктор Суворов пишет, что Сталин, маниакально хотевший устроить мировую революцию, с этой целью развязал Вторую мировую войну! Он якобы «сделал так, чтобы в Германии пришёл к власти Гитлер, фанатичный, безумный лидер, готовый начать войну», и «предоставил германским командирам танки, тяжёлую артиллерию, боевые самолёты».

Я читал добросовестно, по ходу чтения конспектируя и записывая свои комментарии. Уже по первым страницам книги возникли десятки вопросов. Разве экспорт революции был идеей Сталина, а не Троцкого? Разве первым декретом советской власти был не декрет о мире, и разве после этого не выступали советские лидеры за мир? Разве не били тревогу в Лиге Наций, когда германский фашизм стал поднимать голову? Почему Сталин, если в его силах было привести к власти в другой стране те или иные политические силы, привёл к власти в Германии не коммунистов, а ярых антикоммунистов во главе с Гитлером, устроивших провокацию с поджогом Рейхстага и последующей невиданной травлей коммунистов? Я, признаюсь, читал «Мою борьбу». Из неё ясно, что Гитлер люто ненавидел в первую очередь коммунистов, а не евреев. Евреев он ненавидел за то, что они, якобы, «придумали» коммунизм. Да и как Сталин мог «передать германским командирам» то, с производством чего в Союзе были большие трудности? Трудности, которые пришлось успешно преодолевать именно понимая, что над страной и миром нависла угроза очередной бойни.

Дальше — больше. С якобы «пруфами». Не буду приводить здесь дальнейшие цитаты и свои вопросы с комментариями. Просто я это к тому пишу, что своим мнением о книге я в итоге поделился с Серёгой довольно подробно. А Серёга вовсе не стал отстаивать мнение Суворова.

— Я и не верю на слово всему, что написано, — сказал он. — Я хочу разобраться, как же на самом деле.

— Я и сам хочу разобраться, — ответил я, — не обелять, но и не очернять историю, а извлекать из неё уроки.

Для этого стоит читать и одних авторов, и других, стоящих на противоположных позициях.

Со следующего дня по вечерам у нас был философский кружок.

На полке у Серёги были книги: помимо нескольких романов братьев Стругацких и нескольких исторических книг – сочинения Канта, Ницше, Фрейда.

– Что-нибудь из этого можно вслух почитать, вместе поразбираться, – предложил Серёга.

Разлив по кружке чая, мы брали с полки книгу, и один из нас по очереди читал вслух. Мы слушали историю о том, как Заратустра странствовал по миру, вынашивая в голове и проповедуя идею о сверхчеловеке. Часто читающий останавливался, чтобы обсудить, кто как понял аллегорические строки Ницше, чтобы с чем-то согласиться, с чем-то не согласиться. Неизменно беседы наши выходили за рамки повествуемого в книге и переключались на темы нашей жизни. Мы вспоминали свои истории и поступки, обдумывали сложившуюся ситуацию, пытались, насколько в этой ситуации возможно, строить планы на будущее.

Серёга рассказал, как на фоне очередной волны мобилизации он в сердцах написал несколько строк в Telegram, мол, мужики, кто здравче, подожгите военкомат, сожгите все дела. И поплатился сроком в три года заключения.

– Стоило ли оно того? – задавался он вопросом.

– Серёг, жалеть не надо, что сделал, – сказал я, – твоя совесть чиста. Ты не промолчал. Кто-то должен не промолчать. А то на фоне всей этой пропаганды многим несогласным кажется, что они одни.

– Но видишь, что получилось. Мне-то теперь три года мобилизация не грозит. Но… в этой ситуации я ничего не изменил.

– По одиночке-то мы не изменим мир… А что, единомышленники были у тебя? Я имею в виду вообще, по отношению к происходящему?

– Ну, сейчас уже многие начинают понимать. Даже те, кто вначале за СВО были. Но боятся говорить об этом.

– Я вот пытался единомышленников в кружке собрать. Ну, ты знаешь, это до СВО ещё. Но, видимо, тоже по-другому это надо было делать. А про СВО я успел сказать только в самом начале, что она за считанные недели и месяцы не закончится, и от неё все успеют устать…

Поговорили мы о том, что неравнодушным надо быть вместе. Объединяться вокруг туристических походов, вокруг музыки, вокруг политических вечеров… На самом деле никто из нас не был любителем больших праздных компаний. Я не совру, пожалуй, если скажу, что каждый из нас умел ценить одиночество, возможность разобраться в собственных мыслях и чувствах. Но умение ценить одиночество вовсе не исключает умения ценить настоящую дружбу и товарищество. И если друзья совместно занимаются, скажем, туризмом или музыкой, они по-любому будут при этом обсуждать и мировоззренческие вопросы.

И своя пропаганда, как ни крути, нужна. Только вот, по словам Серёги, специфической «коммунистической» терминологии в пропаганде лучше избегать: слишком много негативных ассоциаций внедрено в сознание людей. И я по большому счёту с этим согласился.

Но сама коммунистическая мечта о справедливости, о прогрессе, о дружбе народов Серёге оказалась близка. С некоторой натяжкой можно сказать, что мы старались «строить коммунистические отношения в отдельно взятой хате»: жили дружно, друг другу доверяли, справедливо распределяли и скромные обязанности, и наши скромные ресурсы.

Ильнур тоже участвовал в наших беседах. Он проявлял смекалку в интерпретации философского текста. Но его жизненные истории были по-детски наивные. Впрочем, если у кого-то из нас они и вызывали улыбку, то эта улыбка была дружеская, а не высокомерная.

Вова проявлял интерес к философии заметно меньше, хотя и он читал вслух книгу, когда была его очередь. Во время обсуждения у него проявлялась привычка, когда кто-то из нас пытался сформулировать мысль, иронично и не всегда уместно вспоминать бога.

– Тут надо это…

– Помолиться – вставлял Вова.

У меня мысль от этого терялась.

– Тебе к Абульханифу надо, – говорил я, – вы с ним одинаково часто вспоминаете Всевышнего!

– Нет, мне к тёлкам в хату надо. Я бы их исповедовал.

Мы уже привыкли к шуткам Вовы, который почему-то видел в религии, а не в экономике, корни социальных проблем.

Вова часто успевал заснуть во время наших бесед, хотя обычно был, что называется, «совой». Потом мы с Серёгой, наговорившись, ложились спать.

– До новых встреч, дорогие друзья, – говорил я.

– Добрых снов, – отвечал Серёга.

Ильнур же часто остаток ночи просиживал над изготовлением из куска хозяйственного мыла, картона и самодельного клея очень натуралистичных моделей автомобилей и танков. На сей раз он трудился над изготовлением танка «Тигр», который, по его словам, заказал ему Михаил Максимович. Ильнур с поразительной усидчивостью был способен выполнять кропотливые манипуляции и потом без тени сожаления отдавал результаты нескольких недель своей работы.

А Серёга однажды поутру признался, что всю ночь не мог заснуть, обдумывает то, о чём мы говорили вечером… вот за такое неравнодушие я и любил его.

…

Приближались президентские выборы. Помню, ещё накануне 2024 г. по радио как-то сказали, мол, предстоящий год будет рекордным по количеству выборов в мире. И какой-то эксперт на вопрос: «Какие выборы в предстоящем году будут для России самыми важными?» ответил: «Выборы президента США». Итоги выборов президента России, похоже, для господина эксперта не вызывали сомнений.

В день выборов, 17 марта, у меня был суд. Нас с дядей Жорой и Ильдаром увели было вниз, но тут же спохватились, подняли обратно и повели в библиотеку, которая находилась за стенкой от нашей шестой хаты. Привели голосовать. Дядя Жора и Ильдар проголосовали, а я сказал:

– Я не буду голосовать.

– Почему?

– Это моё право, а не обязанность. Как же я могу сделать осознанный выбор, если меня не ознакомили с предвыборными программами кандидатов?

– Ну зачем ты пререкаешься? Всем хуже делаешь, – сказал офицер, которого «запрягли» отвечать за выборы. Но долго уламывать меня никто не стал, ибо нам уже надо было ехать в суд.

– Какого чёрта я должен голосовать? – сказал я подельникам, когда мы уже вновь были на первом этаже. – Если бы здесь были настоящие наблюдатели, я бы сам агитировал голосовать. А так – пошли они нафиг!

– Ну зачем так грубо? – вместо подельников ответил офицер, который, оказывается, услышал мою тираду. Это был другой офицер, в звании старлея, несмотря на уже немолодой возраст. – А вообще-то ты прав, – тихо добавил он.

А накануне, пока мы с сохатниками гуляли во дворике, из установленного на улице репродуктора лились призывы дружно обеспечить высокую явку. Я уже не помню, кому из нас тогда пришло в голову устроить «конкурс»: кто ближе угадает итоговый процент «главного кандидата». В итоге я занял второе место из четырёх. Победителем стал Вова, назвавший 80%. Интересно, что все мы дали заниженный прогноз. Так-то. Недооценили.

…

24 марта в нашу жизнь врезалась новость о трагедии, произошедшей в концертном зале одного из подмосковных городов. В зал ворвались какие-то люди (или, вернее сказать, нелюди) и расстреляли из автоматов сотни посетителей. Это произошло накануне вечером, но мы узнали об этом из репродуктора только на следующий день. Весь день эту новость крутили и муссировали. Сотни погибших. Потом число погибших возросло до 110, 120, 130 человек…

Конечно, это ужасно. Достаточно представить себя на месте посетителей этого злополучного концерта, чтобы всем сердцем прочувствовать это.

Но меня мучает вопрос: каковы же истинные причины этой трагедии? Кому это выгодно?.. Мне почему-то вспомнилась пафосная речь персонажа одного из моих любимых фильмов: «Фирма „ЭсБэЭс“, и лично Сэм Болдуин, благодарят всех, кто словом и делом способствует увеличению и распространению человеческого страха на Земле, неуверенности в завтрашнем дне, в осмысленности самого человеческого существования!»… (упомянутый фильм – «Бегство мистера Мак Кинли».)

Сейчас, конечно, будут искать украинский след, исламский след, ещё какой-нибудь след… Сейчас будут обрисовывать образ врага режима всё более яркими красками – в этом деле у официальной пропаганды накоплен уже немалый опыт. И, конечно, сейчас следует готовиться к новому витку «завинчивания гаек» в отношении всех «несогласных с политикой государственной власти Российской Федерации».

Как и подсказывала инструкция, последствий в отношении нас долго ждать не пришлось. Через четыре дня, 28 марта, у нас тут было «маски-шоу». К нам пожаловали десятки единиц личного состава омоновцев в балаклавах и устроили ультрамегашмон. Работали параллельно две бригады: одна начала с одного конца продола, другая – с противоположного.

Те, что шмонали нас, действовали относительно «лайтово». Ну, приставили нас в очередной раз на полчаса к стенке. Ну, перевернули всю хату вверх дном, выпотрошили наши сумки, отмели зачем-то все пластиковые контейнеры. Ничего особенного.

О том, как прошёл шмон на другом конце продола, я узнал на следующий день на «ознакомке» от дяди Жоры. Похожий накануне на Якубовича из «Поля чудес», он теперь лишился своих усов и блестел гладкой, как яйцо, макушкой.

– К нам вчера приходили «парикмахеры в масках», – сказал он.

Из сдержанного рассказа Ефимыча я понял, что его хату шмонали пожёстче нашей. И, кроме того, насильно всех побрили. По слухам, омоновцам в рамках борьбы с терроризмом было велено сбрить всем заключённым бороды, ибо террористы были бородаты. «Логика» тут сама по себе «восторгает». Но омоновцы переусердствовали в порыве служебного рвения и сбрили не только бороды. Причём к тем, кто выражал по этому поводу недовольство, им «пришлось» применить физическую силу.

…

Параллельно с «борьбой против угроз общественной безопасности» у нас происходили и другие события.

За два дня до «маски-шоу» неожиданно открылась дверь в хате. На пороге стояли двое «сотрудников», две сумки, панцирная кровать в разобранном виде и мужчина средних лет восточной внешности со страдальческим выражением густо покрытого многодневной щетиной лица.

– К вам ещё один, – сказали «сотрудники».

– Так нас и так четверо, – сказали мы.

– Ничего, будет пятеро. Заходите, – обратились они к восточному мужчине.

– Салам алейкум, – сказал тот нам. – Я с больнички. Мне больничка надо. А мне сюда выписали.

– Заходите, заходите, не задерживайте, – торопили «сотрудники».

– Помогите сумки тащить, – мужчина говорил с заметным акцентом. – Мне нельзя тяжести тащить.

Мы помогли мужчине занести сумки. Заодно пришлось затащить и панцирную кровать.

Мужчину звали Али. Родом он был из солнечного Таджикистана. Сидел по показаниям какого-то провокатора, вроде нашего Башмакова, и сам толком не мог понять, в чём его обвиняют.

А ещё он действительно был болен. У него была мочекаменная болезнь. Два месяца назад, в январе, пошли осложнения: закупорка камнем мочеточника, острая задержка мочи, гнойное воспаление почки. Али тогда был здесь, на нашем продоле. Но, несмотря на дикую боль, тихий по натуре Али не кричал о ней на весь продол, и я тогда даже не знал о самом его, Али, существовании. В больничку его тогда всё-таки увезли и там экстренно прооперировали.

Но болезнь никуда не делась. После того, как они в феврале выписали и вернули его к нам в СИЗО, через пару дней у него вновь появились острые боли, температура и кровь в моче. 10 дней он просил повторной госпитализации. И когда был госпитализирован, ему понадобилась повторная операция. А теперь, несмотря на непрекращающиеся жалобы на здоровье, его вновь этапировали сюда.

Неумелый рассказ Али подтверждался медицинскими документами.

Али жаловался на слабость и боли в правом боку, пытался найти такое положение, чтобы меньше чувствовать боль. Серёга уступил ему свою шконку, а сам расположился на шаткой, скрипучей и сильно провисающей даже под тяжестью его лёгкого тела панцирной кровати.

Все мы решили дружно помочь Али добиться перевода обратно в больничку. По несколько раз в день вызывали дежурного и, что называется, «капали ему на мозги». Неоднократно закрывали камеру видеонаблюдения плакатом «ВРАЧА СРОЧНО!!!». Врача чаще всего на месте не оказывалось, а если оказывался, то ставил укол спазмолитика и обещал «постараться попробовать» решить вопрос с переводом в больничку, но лишь «после выходных».

Я помог Али грамотно изложить его беду и написать обращение в прокуратуру и уполномоченному по правам человека.

А когда по утренней проверке «сотрудник» предложил мне расписаться в журнале «за дежурство», я категорически отказался:

– Я не могу брать на себя ответственность за жизнь своего сокамерника, – пояснил я. – Ему необходимо стационарное лечение. И я, как врач, понимаю риск летальных осложнений, если он не получит необходимой помощи.

То же самое я написал в объяснительной на имя начальника СИЗО по поводу отказа расписаться в журнале.

Через несколько дней наши совместные усилия возымели результат: Али увезли обратно в больничку. Больше мы его не видели, но надеемся, что здоровье его поправилось. Панцирную кровать из нашей хаты убрали.

…

Тем временем мы в рамках нашего вечернего философского кружка уже успели закрыть последнюю страницу томика Ницше. Проводив Заратустру, мы думали взяться за «Критику практического разума» Канта. Но с приездом Али у нас появились другие заботы. Али, плохо знавший русский язык, не понимал кантовского текста и вздыхал от боли. Как-то неуместно было философствовать.

А проводив Али, мы вместо Канта взялись за мою «сказку». Поводом для этого стало то, что у нас в свете последних событий зашёл разговор об отношении «сотрудников» к арестантам и к своей работе. Вспомнили и нашего опера. Тогда я решил зачитать написанную в своё время по свежим воспоминаниям главу о моём прибытии сюда, ту, в которой опер меня три часа «обрабатывал».

– Так-то я пишу о своих приключениях, начиная с самого ареста, – сказал я, прочитав главу. – Могу как-нибудь почитать, если интересно.

Ребятам стало интересно. То, что я записываю кое-какие свои воспоминания, для них уже не было секретом. А со своими стихами и парочкой рассказов я их уже познакомил.

«Сказку» я писал пусть неумело, но искренне. Стеснялся я это читать в хате. Но стал читать как есть. И вы бы видели, читатель, с каким вниманием слушали ребята! Особенно Серёга.

– Стоит ли об этом писать? – спрашивал я.

– По-любому стоит, – отвечал он. – Не бросай писать! Если это получится опубликовать, я бы всем рекомендовал прочитать. А то там, на воле, многого не понимают.

Столь благосклонно воспринявший мою «сказку» Серёга всё же делал по ходу повествования критические замечания:

– Вот здесь интересно было бы описание подробностей быта. Какая, например, шконка была в хате? Ты всё это пережил и хорошо себе представляешь… А вот тут философию можно в диалоге рассказать… А ещё это, скажи мне – я скажу… Ты про Виталика историю рассказывал, помнишь?.. Вот здесь можно напомнить читателю, что это тот самый парень…

Кажется, мои строки смогли задеть Серёгу за живое… Его отзыв мотивировал меня писать дальше. И за все сделанные замечания я искренне благодарен. От внимания неравнодушного и вместе с тем непредвзятого и требовательного слушателя не ускользнут те недочёты текста, на которые сам ты не обратил внимания. Тем более если сам ты пишешь подобное впервые… Виталик в своё время мне тоже кое-какие замечания написал, во многом совпадающие с замечаниями Серёги. Я учусь в процессе и стараюсь писать интереснее. И уже написанное я теперь хочу отредактировать с учётом отзывов и замечаний.

…

В конце апреля Серёга получил «утверждёнку» – ещё одну копию приговора. Первую копию он получил за месяц до этого, к тому времени просидев здесь уже девять месяцев. Получение «утверждёнки» означало, что в течение трёх дней его увезут в лагерь.

Серёга давно этого ждал с надеждой, что в лагере свободы больше, чем на централе. А мне в глубине души хотелось отдалить этот момент. Очень уж не хотелось расставаться…

27 апреля я, преодолевая стеснение, дочитал написанную к тому времени часть этой «сказки». Дочитал ровно до того момента, когда я был уже изгнан на спецблок, написал там стихи и услышал за двумя дверьми обрывки ночного разговора про себя. «Да уж…» – были последние написанные слова.

– На этом рукопись рвётся, – сказал я, закрыв тетрадку. – Как видишь, тут глубоко личное. Уж не знаю, уместно ли это для публикации…

– Не знаю, тебе решать, – ответил Серёга. – Но… ты пишешь правдиво. Это интересно. И жизненно…

28 апреля настала пора прощаться. «Сотрудник» сказал Серёге:

– Сегодня этап. Готовься.

Куда повезут – «сотрудники» не говорят. Единственное, что удалось выпытать: Челябинская область.

Мы с Серёгой обменялись своими данными и контактами близких, через которых, надеюсь, удастся поддерживать связь.

Уже вечер. Сидим на своих шконках. Вова и Ильнур – на первых ярусах, я и Серёга – на «пальмах». Серёгины вещи собраны в путь и лежат в сумках у порога. А на полочке продолжают стоять сочинения братьев Стругацких, так и не прочитанный нами томик Канта.

– Это я тебе оставляю, – сказал мне Серёга.

– Ну ладно. Спасибо! – поблагодарил я. И протянул с «пальмы» на «пальму» Серёге карандашный рисунок. – Это тебе на память.

– О, от души! Чётко, чётко… Ты художку заканчивал?

– Нет. Так, просто рисовал когда-то. Вот, решил вспомнить, как это делается.

– Я сохраню. В рамочку повешу, – сказал Серёга и, рассмотрев рисунок, очень бережно положил его в папку.

На рисунке простым карандашом были изображены Серёга, Ильнур и Вова за столом. Вид с моей шконки. Я втайне нарисовал его после того, как Серёга получил «утверждёнку». Под рисунком подпись: «Надеюсь, мы ещё встретимся на свободе. Всё лучшее впереди! Стены рухнут! Серёге на память от Лёхи. 28 апреля 2024 г.».

Уже после отбоя в тишине мы услышали лязг открываемых ворот и приглушённый рокот мотора. Прильнув к окошку, сквозь ночь мы увидели, как въезжает воронок с зелёными полосами.

– Попыхаем напоследок, – сказал Серёга.

Зашли в туалет. Закурили. Мне захотелось обнять друга на прощание. Я ведь ни разу этого не делал. Приходилось соблюдать условности, глупость которых мы все понимали.

Серёга первый протянул мне руку и обнял. Без палева. Благо, хотя бы в туалете камера не висит.

– Давай, Лёха…

– Дружище, рад был тебя встретить, рад был с тобой жить. Буду скучать.

– Ничего. Будем на связи.

– И обязательно встретимся на воле.

Загремели ключи, открылась дверь.

– Новиков, пошли, – сказал «сотрудник».

Серёга, взяв свои сумки и пожелав остающимся удачи, ушёл из хаты навсегда.

А я ещё долго молча сидел на лавочке, и слёзы туманили мне взгляд.

На следующий день я подал очередное стандартное заявление в суд: «Прошу предоставить мне телефонные переговоры на русском языке продолжительностью до 15 минут с моими родственниками…» и далее перечислены, согласно предписанной форме, фамилии, имена, отчества, телефоны, адреса и степень родства тех, кому я хотел бы позвонить с казённого телефона. Теперь у меня в этом списке появилась тётя Новикова Наталья Андреевна. На самом деле это мама Серёги. С месяцок придётся ждать ответа от суда. А потом, надеюсь, получить весточку от друга и передать ему привет.