Глава 27

Когда Люка уснул к шестой главе, запутавшись в Виле и Сети, словно ещё один щенок, Имре больше часа боролся с собой, глядя, как золотистый свет играет на мягком изгибе щеки Люки и ласково струится по длинной гладкой шее, собираясь жидким янтарём в ложбинке горла. Мерцание огня скользило по стройным длинным ногам, золотя их изящные изгибы и линии, и Имре следил за струйкой света, бегущей по тонкому изгибу узких бёдер, по дугам тонких плеч под складками рубашки, по длинным мягким пальцам, наполовину утонувшим в бледной шерсти Сети. Люка положил голову на бок Вилы, и его волосы сливались с её тёмной шерстью мерцающим блеском.

Во сне он дышал через приоткрытые малиновые губы, и именно в них свет камина собирался, словно лужицы амброзии, ожидающей, чтобы её попробовали, отпили, утолили глубокую и жгучую жажду. Имре отвёл взгляд, сжав челюсть.

Он сказал себе «нет» — и действительно так думал. Возможно, Люка теперь был мужчиной, с его материнской юной, почти девичьей красотой и отцовским стройным телосложением. 

Но был он мужчиной или нет, не имело значения: он был мужчиной не для Имре.

Имре, вероятно, всё ещё был для Люки дядь Имми, а не мужчиной, не человеком с болью и глубокой тоской в центре груди; не личностью, а идеей, впечатлением, ощущением места, защиты и дома. Кем-то, кому Люка доверял быть своей безопасной гаванью, своим убежищем, тем, кем даже его родители сейчас не могли быть. Даже после того, как годы превратили их встречу на вокзале в первое знакомство заново, Имре не мог позволить себе забыть, каково его место рядом с Люкой.

И он не мог предать его доверие таким образом.

Но он не мог и оставить Люку лежать там, где тот был. Какими бы тёплыми ни были разбросанные повсюду ковры, холодный каменный пол не годился для сна, через что Люке пришлось пройти сегодня. Имре дал ему баночку мази, которую нужно было добавить в ванну, чтобы облегчить боль, но Люка, скорее всего, проснётся утром с жалобами на синяки и боль в спине, если Имре не отнесёт его в комнату.

Он отложил книгу в мягкой обложке, опустился на одно колено и осторожно потряс Люку за плечо.

— Люка, — прошептал он. — Проснись, андьялка. Нужно добраться до постели.

Но Люка лишь тихо застонал, свернулся калачиком и прижался к собакам. Вила подняла голову с тихим скулежом и ткнулась носом в плечо Люки, затем прижалась головой к руке Имре. Он тихо, успокаивающе шикнул и погладил её висячие косматые уши, прежде чем наклониться и поцеловать её в макушку.

— Умница, — прошептал он, затем осторожно подсунул руки под Люку, заворачивая его в одеяло, и поднял к груди — а потом закрыл глаза, прерывисто вдохнув, когда Люка тут же свернулся и прижался к нему, идеально вписавшись в Имре, словно именно там было его место.

Боже. Сердце Имре никогда не было таким тяжёлым, и в то же время его желудок никогда не был таким лёгким, таким странным, что это ощущение подняло его на ноги вместе с Люкой, прижатым к груди. Он был таким маленьким свёртком, его вес был невесомой нежностью, которая всё же оставляла отпечаток каждого движения его тела на коже Имре.

Он пах щенками, подумал Имре, задерживая взгляд на озарённой огнём дуге его ресниц, и чувствуя, как дерзкий кончик его носа уткнулся в изгиб его шеи, согревая кожу сонными, тёплыми выдохами. Щенками, сиреневой мазью из ванны, самим Люкой — каким-то неопределимым и одновременно мучительно знакомым запахом, отдалённо напоминающим тёплый сладкий пчелиный воск, — запахом, который проникал внутрь Имре и находил старые, погребённые нити воспоминаний и эмоций, вытягивал их, путал, скручивал и сплетал во что-то новое.

И это новое причиняло боль — со всеми острыми краями чего-то только что родившегося, всё ещё зазубренного и острого, недостаточно отполированного, чтобы не резать при каждом прикосновении.

Имре проглотил тугой комок эмоций в горле и понёс Люку наверх, защищая его на узком пролёте лестницы и удерживая так, чтобы тот не ударился головой или ногами. Наверху он толкнул плечом дверь комнаты Люки и наклонился, чтобы положить его в кровать.

Но когда Имре двинулся, чтобы отпустить его, Люка обвил одной рукой его шею; пальцы другой руки запутались в бороде Имре, глубоко зарылись в неё и вцепились мягким, электризующим прикосновением. Имре судорожно вдохнул, сердце забилось чаще.

— Имре, — пробормотал Люка.

Всё ещё спал и совершенно не осознавал, что делает.

Имре закрыл глаза, взмолился о силе воли, затем мягко взял Люку за тонкие запястья и освободил свои руки. Осторожно он уложил Люку на кровать и натянул одеяло. Люка беспокойно заворочался, затем свернулся на боку, зарываясь в подушку. Одна рука протянулась поперёк кровати, словно в поиске чего-то, пальцы разметались белой звездой на тёмно-синей простыне.

Имре растопырил свою руку и прижал ладонь к простыне так, чтобы кончики его пальцев оказались в промежутках между пальцами Люки, почти не касаясь их.

«Будь осторожен», — предупредил он себя, затем поднялся, вышел из комнаты и прикрыл дверь, пока защёлка бесшумно не встала на место. Будь осторожен.

Но с каждым днём слушать себя становилось всё труднее.