Глава 26: Боль
MikandraНастроение главы: G-Eazy & Halsey - Him & I
Симона
— Не надо... Пожалуйста... Не надо... Я не хочу... Пожалуйста... Не надо, — сдавленный, еле слышный шепот срывался с пересохших губ.
Острая боль резким ударом вшибла в возвращающееся сознание. В ушах тонко и неприятно звенело, а голова раскалывалась с адской силой.
В нос мгновенно ударил въедливый запах больницы: стерильность, едкая хлорка и медицинские препараты. Слепящая белая пелена била по глазам, резала и неприятно щипала при каждой попытке увидеть, что вокруг.
С трудом заставив зрение сосредоточиться на одной точке, я увидела его.
Джереми...
Он сидел на стуле у самого края кровати. Склонившись вперед и опершись локтями о матрас, он спал, не выпуская из пальцев мою ладонь. На его лице проступала глубокая усталость, а под глазами темные синяки.
Внутри что-то неприятно, сжато начало щемить — так больно, натянуто и странно.
Я попыталась тихо пошевелиться, но острая, пронизывающая боль тут же прошила все тело насквозь. Едва заметное движение — попытка приподняться и присесть — и низ живота мгновенно стянуло мучительным спазмом. Он усиливался с каждой секундой, заставляя меня сжаться и согнуться пополам.
Боль нарастала, скручивая все сильнее и сильнее. Перед глазами снова все поплыло рваными пятнами, пальцы начали мелко дрожать, а по коже разлилась ледяная волна, оставляя за собой липкую дорожку холодного пота.
А сразу за этой болью к самому горлу резко подкатило другое, до ужаса знакомое ощущение... тошнота.
Что-то удерживаемое внутри активно и беспощадно рвалось наружу, разрывая изнутри, будто выкручивая и испепеляя все внутренние органы на своем пути, не встречая ни единой преграды.
В отчаянной попытке слезть с кровати я едва не рухнула на пол — ноги подкашивались и шатались, совсем не держа вес. Между бедер все ныло от тягучей боли, от которой я невольно скривилась, стиснув зубы.
Но прямо сейчас даже это казалось какой-то мелочью по сравнению с той тошнотой и болью, которая сжигала изнутри с каждым новым, коротким вдохом.
Я попятилась к ванной комнаты находящейся в палате, судорожно цепляясь пальцами за край кровати, а затем за холодную стену.
"Еще немного... Совсем немного..."
Едва из последних сил добравшись до унитаза, я упала перед ним. Организм скрутило мощным позывом, и все содержимое желудка вырвалось наружу — с невыносимой болью, от которой на глаза сами собой наворачивались слезы.
Я слишком хорошо помнила эти ощущения.
Как тогда...
Когда от очередной вколотой дозы все внутри скручивало так, что невозможно было сделать даже полувдох. И даже после того, как желудок опустошался полностью, этот ад не прекращался — выходила лишь желчь и вода.
Это был отдельный, замкнутый круг ада, который каждый раз доводил до потери сознания прямо на холодном полу в душевых кабинах.
Проклятая дрянь, которая превращала в беспомощного овоща и не давала о себе забыть ни на единый миг.
Пальцы сжимали холодный край мрамора до белизны в костяшках, ногти изо всех сил впивались в гладкую поверхность. Это была единственная попытка удержаться в угасающем сознании, единственная попытка пережить разрывающие изнутри последствия этого вещества.
Я ощутила, как кто-то аккуратно взял меня за волосы, подбирая их с влажной от пота кожи шеи. От этого неожиданного прикосновения по позвоночнику мгновенно прошла ледяная волна.
Чьи-то пальцы бережно убрали с лица прилипшие, разбросанные пряди, придерживая весь остальной тяжелый пучок, который до этого сыпался вперед, прямо в унитаз.
С трудом заставив зрение сфокусироваться, я едва смогла слегка повернуть голову.
Рядом со мной на полу сидел Джереми.
На его лице застыло странное выражение — то ли тревога, то ли глубокий страх, в котором я сейчас не могла толком разобраться. Но его глаза лихорадочно бегали, пристально изучая мое лицо, а сам он словно бледнел с каждой секундой все сильнее.
— Не... — попыталась я выдавить хотя бы одно понятное слово.
Но очередной мощный позыв рвоты накрыл новой сокрушительной волной. От него я с силой согнулась пополам, еще крепче сжимаясь и вжимаясь в холодный мрамор.
— Позволь помочь... — едва слышно, почти шепотом произнес он.
Но у меня просто не осталось сил, чтобы хоть что-то ответить или сделать хотя бы малейшее движение.
Его ладонь легла на мою взмокшую спину. Джереми начал водить по ней едва ощутимыми круговыми движениями.
Вслед за этой прохладной ладонью пришло какое-то странное, приятное ощущение — легкое, долгожданное облегчение.
К глубокому огорчению, оно длилось совсем недолго, ровно до того момента, пока не вернулся очередной адский спазм.
* * *
В памяти все окончательно смешалось в неразборчивое, нечеткое месиво. Я совершенно не помнила, сколько времени просидела на холодном полу в ванной. Сколько еще раз мой желудок сокрушался в мучительных позывах, уже не в силах ни с чем справиться. И в какой именно момент сознание окончательно покинуло меня.
Когда я очнулась, то уже лежала на кровати. За окном уже непроглядная ночь — совсем не тот день, который остался в памяти, и даже не вечер.
Губы пересохли и потрескались, а во рту все еще отчетливо ощущался этот тошнотворный, горький привкус.
Джереми в палате больше не было. Вокруг стояла лишь тишина и ночная тьма.
Голова разрывалась от пульсирующей боли, отдававшей в виски при каждом движении. И каждая частичка тела начинала изнывать с новой силой, стоило чувствительности окончательно вернуться.
Кое-как сползая с края матраса, опираясь обо все подряд, я едва переставляла неслушные ноги, пока добиралась до ванной комнаты.
Руки дрожали, когда я сдергивала с себя больничную сорочку, позволяя ткани бессильно упасть на кафельный пол.
Подняв глаза, я посмотрела на свое отражение в зеркале.
Бледная кожа и бесчисленное количество багровых, налитых следов по всему телу. Алые, синие, фиолетовые синяки, глубокие раны, укусы. Четкие, въевшиеся отпечатки чужих пальцев и сжимавших ладоней.
Я все еще не могла отчетливо вспомнить, что именно со мной происходило, но эта острая боль и следы на коже рваными вспышками напоминали о случившемся кошмаре. А разбитый уголок губы, который неприятно покалывал от малейшего движения, слишком ядовито напоминал о нем.
— Хоть раз... Хоть раз ты меня любил?.. — тихо выдохнула я.
Слезы сами собой потекли по щекам, обжигая болезненную кожу. Тяжелый, рваный всхлип сорвался с губ.
Я крепко обняла себя руками за плечи и оперлась спиной о прохладную плитку стены, медленно скатываясь вниз, прямо на пол.
— За что... За что ты так меня ненавидел?.. — слова срывались сами собой, в безнадежных поисках хоть какого-то ответа улетая в пустую тишину и разлетаясь по комнате тихим эхом.
Слезы непрерывно лились по щекам, капая на холодный кафель. Влажные дорожки оставляли лишь обжигающий след — не только снаружи, но и глубоко внутри.
С каждым новым мгновением, с каждой секундой внутри что-то рушилось с оглушительным, болезненным треском. Боль доходила до прерывистого вдоха, до громкого, рваного всхлипа, который гулким эхом отлетал от плиточных стен ванной комнаты.
Я изо всех сил прижималась оголенной кожей к стенам. Все тело словно пылало, и даже прохлада этого белого пространства совсем не ощущалась...изнутри все выгорало дотла, будто что-то беспощадно испепеляло меня изнутри.
Глаза немилосердно щипало, но слезы никак не унимались. Я безотрывно смотрела на все эти следы — на запястьях, на груди...
Стоило зажмуриться, как рваные вспышки отдаленных воспоминаний тут же пытались восстановить тот вечер. Те обрывки слов, те влажные, тошнотворные звуки...
Каждый след на теле горел так, будто его выжигали раскаленным металлом. Это были не просто синяки, ссадины и царапины — это было клеймо. Въедающиеся в кожу метки, которые не давали права забыть ни на единый миг, кому я принадлежу. Кому всегда принадлежала все эти бесконечные годы — в любое время, в любой день.
* * *
Я совершенно не хотела считать, сколько дней уже пролетело в этой палате с того самого вечера.
На коже белели свежие повязки и медицинские пластыри. Тело постепенно и неизбежно заживало, но внутри все снова и снова испепелялось дотла — каждый раз, когда я вынужденно вглядывалась в эти следы во время обработок. Каждый раз, когда они молчаливо напоминали о моем истинном месте. Я всегда принадлежала ему — без права на собственный выбор, без малейшего шанса на спасение.
Джереми приходил абсолютно каждый день, проводя рядом со мной бесчисленное количество часов.
Но я просто не могла заставить себя смотреть на него, смотреть прямо в его глаза.
Внутри все буквально разрывалось от удушающих противоречий...
Я ведь не выполнила его просьбу... Я подвела его... Окончательно разочаровала...
Он ведь может из-за меня пострадать. Ему лучше находиться как можно дальше от меня...
Ему действительно лучше... быть не со мной.
Ничего хорошего рядом со мной его не ждет...
Мое место все там же, где оно всегда и было...
Ничего не изменилось...
* * *
Каждый день сжимаясь от содрогания, в постоянном ожидании, что двери палаты вот-вот откроются и придет он.
Как тогда, в тот день. Что он просто войдет — с тем самым взглядом, как тогда.
Я ждала этой неизбежной участи с замиранием дыхания абсолютно каждый раз, когда двери приоткрывались.
Но он не приходил. Не появлялся в коридорах, не наносил визитов, не напоминал о себе ни единым знаком.
Только эти мысли все равно не отпускали меня — ни днем, ни ночью. Они монотонно прокручивали в голове все то, что он сделает, когда наконец придет за мной.
Что именно он скажет и что сделает... Будет ли он хотя бы на какую-то каплю добр, как в те времена, когда мое сердце замирало от одной его улыбки? От его редких слов, от его заботы... от его разрешения просто выйти самой из стен дома?
Буду ли я вообще хоть когда-нибудь свободна?
Даст ли он мне это право?
* * *
И даже тогда, когда Джереми забирал меня из больницы, я непрестанно смотрела по сторонам — тревожно рассматривая длинный коридор на этаже и пространство у самого выхода из здания.
Пальцы беспрестанно дрожали. Я изо всех сил пыталась унять эту дрожь, пряча сцепленные ладони за спиной, чтобы никто не заметил.
Но тело совершенно не слушалось. Внутри меня абсолютно все продолжало сжиматься и содрогаться в непрерывном ожидании его появления. Казалось, вот-вот наступит то самое мгновение — и он просто появится из ниоткуда, резко схватит меня, и весь окружающий мир снова померкнет в своей беспросветной тьме, в его улыбке и во всем том кошмаре, что прячется за ней.
* * *
Я все так же не могла себя успокоить: непрерывно всматривалась по сторонам, ловя каждое движение, и вздрагивала, содрогаясь от абсолютно каждого постороннего звука.
Когда мы вошли в кабину лифта, Джереми едва ощутимо коснулся моей руки. Что-то внутри сработало само по себе, инстинктивно — и я резко отдернула руку от его пальцев, тут же прижимая ее к своей груди.
Он остался стоять совершенно неподвижно. Я четко видела, как его кулаки сжались до белизны в костяшках, как губы плотно сомкнулись в одну сухую линию. Джереми смотрел на меня пристально, совсем не отводя глаз.
А я просто не знала, как мне поступить, что сделать. Я совершенно не понимала, почему только что сделала так, почему с такой резкостью отдернула руку... именно от него...
Я действительно не знала.
Глаза снова неприятно защипало, и удержать слезы было невозможно. Они одна за другой потекли по щекам. Ноги словно окончательно онемели и просто перестали держать вес.
Я даже не успела сообразить, в какой именно момент ноги подкашиваются сами собой и почему я стремительно теряю равновесие — все тело будто в один миг перестало принадлежать мне.
Джереми мгновенно подхватил меня, не дав упасть, и с силой прижал к себе.
А я замерла и не могла даже пошевелиться, молча смотря на него. Я не могла дать самой себе ответ, почему собственное тело отказывается подчиняться разуму. Почему прямо сейчас, находясь в его руках, я совсем не хочу убегать?
Почему?..
Весь этот разрушительный ураган с шумом разносился внутри, оставляя за собой лишь выжженную, сгоревшую дотла пустоту.
Джереми прижал меня к себе, что-то говоря.
— ...ты в порядке? — это было единственное, что я смогла разобрать за тем оглушительным шумом, который происходил у меня внутри.
Я едва заметно кивнула головой — голос словно окончательно пропал, совершенно не слушаясь.
Мелко дрожащие пальцы кое-как ухватились за ткань его рубашки, сжимая ее до саднящей боли. Мне до отчаяния хотелось почувствовать хоть что-то, хотя бы на один короткий миг — что я все еще живая, что я все еще способна хоть что-то чувствовать.
Он опустил подбородок на мою макушку и тяжело выдохнул.
— Прости... Ты меня напугала... — совсем тихо, шепотом произнес он.
И от его слов что-то внутри замерло, больно и судорожно сжимаясь. Словно прямо сейчас я причинила ему боль — настолько сильную, что от этого осознания мне самой стало физически больно сделать вдох.
Джереми подхватил меня на руки, крепко прижимая к себе и не отпуская ни на единое мгновение. Я отчетливо ощущала тепло его кожи через тонкую ткань рубашки и оглушительный стук его сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди.
— Прости... Извини... Я... — запинаясь, с трудом пыталась выговорить я.
Но он лишь коротко качнул головой в отрицании.
— Ты ни в чем не виновата. Все хорошо, — с едва заметной, мягкой улыбкой произнес он.
А я слушала его и не могла поверить, словно все происходящее было какой-то нереальной сказкой, иллюзией или просто сном... затяжным сном, который никак не мог оказаться настоящей реальностью.
Я не виновата?.. Я?.. Не виновата?..
Это звучало настолько неправильно, настолько неправдой.
Нет...
Пальцы с новой силой впились в ткань его рубашки, а я бессильно уткнулась лицом прямо в его грудь, пока слезы непрерывным потоком текли по щекам.
Это неправда... Я виновата. Я неправильная... Все из-за меня...
***
Подписывайтесь на мой Telegram-канал: cherdak_chertikov