Глава 26

Вот что Мира имела в виду, подумал Имре, когда сказала: «будь осторожен».

В мерцании каминного света в гостиной Люка был весь из слоновой кости, янтаря и теней: оранжевое пламя превращало его глаза в зелёно-золотых вечерних светлячков. Он лежал на спине перед камином, раскинувшись на ковре с шевронным узором, зажатый между тихо дремлющими Вилой с одной стороны и Сети с другой. После ванны внизу он переоделся в пижаму и быстро поужинал пастой альфредо, которую Имре приготовил, а теперь его огромная футболка задралась выше пояса свободных боксеров, открывая бледный полумесяц плоского живота. Он держал телефон над головой обеими руками и хмуро смотрел на экран.

Имре устроился в одном из глубоких мягких кресел-качалок по бокам кожаного дивана. Большой палец удерживал «Шардика» открытым на том месте, где он остановился, но он не прочитал ни строчки, наблюдая за Люкой поверх страниц и через очки для чтения.

Он хотел установить между ними чёткие границы. Но его границы оставили Люку раненым и беззащитным: тот смотрел на него умоляющими глазами, прижимал руку Имре к своему бешено бьющемуся сердцу и шептал: «пожалуйста, пожалуйста, не отталкивай меня».

Но держать Люку рядом создавало проблему совсем иного рода — такую, что Имре оставался в замешательстве, стоя на перепутье, где каждый путь вёл к разрушению. Как ему защитить это нежное, хрупкое, уязвимое сердце, если любой его выбор мог разрушить те жалкие остатки доверия, которые Люка всё ещё испытывал к нему?

Телефон Люки пискнул. Он с отвращением ответил на сообщение и позволил телефону упасть ему на грудь, затем раскинул руки над головой и уставился в камин.

— Папа передаёт привет. Говорит, что любит тебя. 

— Да? — Имре приподнял бровь и опустил книгу на колени. — Это всё, что он сказал?

— Нет.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет, — твёрдо ответил Люка, затем посмотрел на него своими сверкающими зелёными глазами. — Что ты читаешь?

Имре приподнял книгу в мягкой обложке ровно настолько, чтобы показать обложку — жуткую медвежью маску в кольце когтей.

— «Шардик».

Люка приподнялся на одной руке, поймал телефон, соскользнувший с груди, и прищурился на книгу.

— Того парня, который написал «Обитателей холмов»?

— Ах. Ты помнишь.

— …да. — Люка заёрзал, его пальцы ног шевельнулись в спортивных носках, затем он осторожно выбрался из-под дремлющих собак и поднялся на ноги, слегка покачнувшись, прежде чем удержать равновесие. — Подожди здесь.

Затем он исчез, прошлёпав из гостиной в прихожую. Мягкие шаги на лестнице, скрип пятой ступеньки, а затем наверху раздался едва слышный стук. Имре приподнял бровь и запрокинул голову, глядя в потолок с оттенком веселья. Он следил за маршрутом Люки в его комнату по бегущим шагам, которые пронеслись над головой и снова вернулись, прежде чем снова раздались на лестнице, миновали скрипучую, стонущую ступеньку и скользнули обратно в гостиную.

Он ворвался в свет камина, запыхавшись, затем остановился, прижимая книгу к груди. Её обложка была потрёпанной и выцветшей: плотная бумага простого бледно-коричневого цвета с литографским рисунком двух кроликов среди вьющихся растений. Имре моргнул, затем усмехнулся, глубже устраиваясь в кресле, и почувствовал, как внутри разливается странное тепло. 

— Ты сохранил её, — сказал он.

— Ты подарил её мне, — прошептал Люка, словно большего объяснения и не требовалось, сжимая книгу так крепко, будто она была его самым ценным сокровищем. 

— Ты когда-нибудь читал её?

— Снова и снова. — Люка открыл потрёпанную обложку нежным, почти трепетным движением; его пальцы изящно перелистывали страницы, глаза прикрылись, когда он провёл кончиками пальцев по строкам. — Одуванчик — мой любимый. Я люблю, когда рассказывают истории. 

— Хочешь, я расскажу тебе историю, андьялка? — Имре закрыл «Шардика» и отложил его на глянцевый дубовый столик, протягивая руку за книгой Люки. — Или прочитаю тебе.

— А? — Брови Люки приподнялись, прежде чем он расплылся в сияющей улыбке и подскочил ближе, вкладывая «Обитателей холмов» в ладонь Имре. — Да. Да, я бы очень хотел.

Люка вернулся на своё место на полу рядом с собаками, стащив с дивана одеяло и устроив клубок из щенков, ярких узоров пряжи и собственной бледной кожи. Имре ещё мгновение подержал книгу в ладонях, прежде чем осторожно раскрыть её большим пальцем. Страницы и обложка стали мягкими на ощупь, почти как матовый войлок, — такими бывают книги, которые держали в руках много-много раз. Когда он подарил её Люке, она была почти новой, снятой с его собственной полки и отданной мальчику в качестве прощального подарка в последний несчастный день того беззаботного, идиллического лета. Тогда Имре ещё не знал, что это будет последнее лето, когда его дом будет полон Уордов: с Люкой, вечно путавшимся под ногами, Марко, загорающим на солнце и роющим оросительные канавы, и Люсией, чихающей над расчёсыванием и стрижкой козьих шкур, но отказывающейся уступить это занятие кому-то другому. 

В последний раз, когда он видел Люку, Имре подарил ему эту книгу — теперь он понял, что сделал это просто по прихоти, потому что Люка снова и снова читал её по ночам в такие же вечера, как этот: когда камин был тёплым и потрескивал, а гостиная оставалась уютной и тихой. Имре провёл пальцами по строкам собственного почерка на внутренней стороне обложки; чернила всё ещё оставались тёмными.

«С любовью, мой андьялка», — гласила надпись, и укол пронзил его сердце, заставив задержать дыхание. «Имре». 

«Будь осторожен», — прошептала Мира в ответ.

— Первоцветы отцвели, — подсказал Люка, наклоняясь к нему с сияющими глазами. Его бледное кошачье лицо было таким открытым, таким ждущим, и вдруг Имре почувствовал, что больше ничего не понимает. Не понимает, должен ли он быть осторожен с сердцем Люки или со своим собственным, когда эти ясные, невинные зелёные глаза настолько запутались в его мыслях, что он едва смог опустить взгляд к первой главе.

— А, — согласился он, глубоко вдохнул и начал. — Первоцветы отцвели, — прочитал он.

Первоцветы отцвели — и впереди будет долгая, долгая зима: с Люкой всегда рядом, но всегда вне досягаемости.