Глава 25. СУД.

К суду, назначенному на 30 января, я всё-таки написал речь на 56 страницах со ссылками на фрагменты аудиозаписей и страницы документов. Написал под копирку аж в трёх экземплярах, чтобы ещё и подельникам раздать. Не уверен, что удастся на предстоящем заседании эту речь озвучить, но пусть будет написана — так спокойнее. Кроме этого, к суду я приготовил комплект ходатайств на многих листах: о прекращении уголовного преследования, о возврате дела прокурору (на случай, если первое отклонят, в чём я не сомневался), об ознакомлении с материалами дела, с которыми я не имел возможности ознакомиться «в рамках 217-й статьи». Плюс ещё парочку ходатайств, подобных тем, которые я подавал на стадии предварительного следствия и о которых уже упоминал в своём повествовании: ходатайство об экспертизах изъятых у меня совочка и рации на предмет соответствия тому, что про них написал следователь Колобков.

  Ну, вроде, условно готов к суду. Хотя как готов? Весьма и весьма условно. Судиться у меня нет опыта («суды о продлении меры пресечения» не в счёт), ни желания. Но судиться придётся.

В день суда я проснулся рано, до «подъёма». Повалялся немного, глядя в потолок, потом встал. Тихонько, стараясь не будить Геныча и Вову, заварил себе чай — сейчас попить и с собой в полторашке взять, перекусил, собрал в пакет всё, что нужно взять в суд, и около часа сидел, путаясь в хаосе своих мыслей и чувств.

Вот за мной пришли. Выйдя на продол, я увидел Ильдара и дядю Жору.

— Здорово, коллеги-террористы! — поприветствовал я их.

— Здорово, коллега! — ответил Ильдар. — Готов к суду?

— Ну, как сказать…

Дальше были ожидания в клетке, шмон, утомительная поездка в воронке и, наконец, ожидания в тесном каменном мешке — приватке суда, уже вместе с подельниками из других централов.

Вот лязгнул замок, открылась дверь, и полицейский сказал:

— Идёмте на процесс.

Выходим по одному, взяв с собой свои бумаги. Вот выхожу я. На руки мне надевают наручники. Второй парой наручников конвойный пристёгивает мою руку к своей и ведёт по узкой лестнице на второй этаж.

В зале заседаний — вооружённая охрана. Стоит тяжеловесная мебель. За солидным длинным столом — три высоких трона. На самой высокой спинке центрального трона красуется двуглавый орёл, спинки боковых украшают лепные лавровые венки. Слева от стола с полированного древка свешивается бело-сине-красное полотнище. Над полотнищем на стене — рельефный герб Российской Федерации. С другой стороны зала, за балюстрадой, три ряда по восемь соединённых в единое целое стульев для посетителей. По левую руку — пуленепробиваемое стекло. Конвой отстёгивает наручник от себя, заводит в аквариум, запирает дверь на замок. Затем через маленькое окошко я протянул руки, скованные наручниками, и конвойный снял их.

Все обвиняемые в сборе. Сидим, глядим на обстановку сквозь бронированные стёкла. Заходят адвокаты подельников, обмениваются несколькими фразами со своими подзащитными. Среди вошедших — миловидная, чуть полноватая девушка в очках. Она подошла к окошку «аквариума»:

— Здравствуйте, Алексей Владимирович. Я ваш адвокат, Анастасия Семёновна. У вас есть ко мне вопросы?

— Что ж, приятно познакомиться, — ответил я. — Вопросы, возможно, позже будут. Против вас я ничего не имею, но хочу заявить отказ от адвоката вообще.

— Ну ладно, я должна поддержать ваше ходатайство. Но, учитывая статью, суд всё равно назначит адвоката.

— Да, знаю, 51-я статья УПК. Но по 52-й статье я всё-таки могу ходатайствовать об отказе от адвоката.

Я и сам не могу сказать, что это было больше: рациональное решение, чтобы потом не взыскали с меня деньги на оплату услуг по защите, или просто жест протеста с моей стороны.

Стали запускать посетителей. Большинство из них были в прошлый раз, 8 декабря. Ну вот заходят и журналисты с видеокамерой на штативе. И самое главное — заходят и приветственно машут мне руками Игорь и Виктор, мои московские друзья, которые собирали деньги на адвоката и на передачки, всё время поддерживали и ободряли меня. Игорь первым прислал мне письмо, когда я попал за решётку. Как это было важно! И вот друзья прилетели поддержать меня за 2000 км! Сколько лет, сколько зим!

Один из посетителей, интеллигентного вида мужчина средних лет, хотел подойти ко мне. Но посетителей к «аквариуму» не подпускают. Тогда он передал через мою новую адвокатессу бумаги, из которых следовало, что он, Валерий Александрович, готов стать моим общественным защитником. Он подготовил соответствующее ходатайство и попросил меня озвучить его. Оказывается, его немного знал мой подельник Саша — и знал с лучшей стороны. Это было для меня приятной неожиданностью. Единомышленник, готовый помогать в моей защите, приходить ко мне на централ, держать связь с моими друзьями — и всё это не за плату, а по зову сердца. Конечно, он был мне нужен.

— Прошу всех встать! — скомандовала, входя в зал, тройка мужей в мантиях голосом своего председательствующего.

Мы встали. Саша развернул написанный на днях, склеенный из тетрадных листов плакат: «СВОБОДУ АНДРЕЮ МОЛОДЦОВУ!»

— Прошу садиться, — командует председательствующий, обводя присутствующих строгим взглядом поверх очков. — В зале суда приветствуется представитель СМИ, правильно?

— Да, правильно, — ответил журналист.

— Вы какие СМИ представляете?

— «N-ские новости».

— У нас рассматривается уголовное дело террористической направленности, — продолжил судья, делая акцент на слове «террористической». — Поэтому съёмка судебного заседания запрещена. Вам это понятно?

— Понятно.

Присутствовать в зале и вести аудиозапись журналистам всё-таки разрешили. Председательствующий судья продолжил вести заседание:

— Рассматривается уголовное дело по обвинению…

Далее несколько минут судья перечислял по отдельности статьи каждого из нас. А каждый из нас должен был сообщить данные о себе: где родился, где жил, где работал. И признаём ли мы свою вину. На последний вопрос все мы, конечно, ответили категорическим «нет».

— Я заявляю отвод составу суда, — сказал Григорий Ефимович. — Считаю, что суд, приняв к производству дело с таким абсурдным обвинительным заключением, показал свою необъективность. Намечается судилище над коммунистами. Так же, как это было в 1933 году в Германии.

Другие товарищи поддержали дядю Жору. Я тоже не удержался сказать несколько слов, благо перед судом читал Уголовно-процессуальный кодекс:

– Согласно 220-й статье УПК, в обвинительном заключении должны быть указаны существо обвинения, место и время совершения преступления, его способы и мотивы. Но когда, где и каким способом мы собирались захватить оружие из войсковых частей и насильственно свергнуть конституционный строй России? В обвинительном заключении по нашему делу это не указано. Как же суд может принять такое дело?

Судьи глядели исподлобья.

Прокурор сказал стандартную фразу о том, что оснований для отвода состава суда нет. Судьи удалились «на совещание» и вскоре вернулись, чтобы сообщить, что в удовлетворении ходатайства об отводе составу суда надлежит отказать.

– Имеются ли у обвиняемых какие-либо ещё ходатайства организационного характера?

– Имеется, ваша честь. Вот оно, – ответил Саша, подняв повыше плакат, который всё это время держал в руках: «СВОБОДУ АНДРЕЮ МОЛОДЦОВУ!»

Только теперь я заметил, что плакат был оформлен как ходатайство. В правом верхнем углу было написано мелким почерком, кому и от кого оно подаётся, внизу стояли дата и подпись.

– Это ходатайство к делу не относится, – отрезал судья. – Не нарушайте порядок, иначе будете удалены из зала. Есть ли у участников процесса иные ходатайства?

– Есть, ваша честь, – вставая, ответил я.

В руках у меня была стопка заготовленных ходатайств.

– Уважаемые господа, пришедшие сюда по долгу службы! И дорогие товарищи, пришедшие по зову сердца! – Сначала я взглянул на надменно-суровые лица функционеров в мантиях и кителях, сидящих слева от нас, а затем – на друзей, товарищей, единомышленников, сидящих справа, чьи лица выражали искреннее сопереживание. – Во-первых, я ходатайствую о прекращении уголовного преследования в отношении меня и моих товарищей. В обвинительном заключении ПЯТЬ РАЗ ДОСЛОВНО повторяется один и тот же текст, якобы обосновывающий обвинение по пяти различным статьям Уголовного кодекса. А ведь согласно 73-й статье УПК подлежат доказыванию время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления…

Я стал указывать на факты, свидетельствующие, на мой взгляд, о ничтожности и нелепости доказательств обвинения по каждой уголовной статье.

Стройный парень лет двадцати с длинными волосами, когда я встретился с ним взглядом, ободряюще улыбнулся мне и поднял вверх большой палец. Усатый мужчина, тот самый, который, кажется, был на слёте, но чьего имени я тогда не мог вспомнить, поднял руку, сжатую в кулак, как на эмблеме «Левого фронта». Другие посетители тоже были не безучастны.

Спасибо, спасибо за поддержку, товарищи!

И я продолжил, чувствуя, что всё-таки это не зря:

– Исходя из вышеизложенного, прихожу к выводу о необходимости прекращения обвинения в совершении преступлений, предусмотренных указанными в обвинительном заключении статьями Уголовного кодекса. Прошу прекратить уголовное преследование меня и моих товарищей.

Конечно, «его честь» сказал, что удовлетворить моё ходатайство никак не может, так как не исследованы доказательства.

– Но я полагаю, что суд, принимая дело к производству, всё-таки ознакомился с обвинительным заключением и не мог не обратить внимание на его несоответствие требованиям уголовно-процессуального закона.

Я озвучил второе ходатайство — о возврате уголовного дела прокурору для пересоставления обвинительного заключения или прекращения уголовного дела. Мало того что в самом заключении не указаны место, время, способы и мотивы будущего совершения преступлений, к которым мы якобы «приготовлялись». Дело уже возвращалось прокурором следователю для производства дополнительного следствия и устранения нарушений. Однако нарушения устранены не были, а из «дополнительных следственных действий» была проведена лишь пара допросов свидетеля Башмакова.

Башмаков утверждал, что 12 июня 2020 г. я принимал участие в каких-то «тренировках» на природе, хотя даже согласно «материалам ОРМ» я там не присутствовал. Кроме того, в нарушение требований 217-й статьи УПК, мне и моим товарищам, несмотря на многочисленные ходатайства, не были предъявлены носители информации, приобщённые к делу в качестве вещественных доказательств.

После того как я подробно всё это изложил, и судьи ответили очередным отказом, я заявил ходатайство о предоставлении мне возможности ознакомиться с содержимым носителей информации. Прокурор возразил на том основании, мол, содержимое собственных носителей информации обвиняемым должно быть известно. Судья ответил мне так:

— Суд не может удовлетворить ваши ходатайства, так как вы не указываете, с какой именно информацией вы желаете ознакомиться.

— Я вот в этом своём ходатайстве, — сказал я, кивая на только что переданную судьям бумагу — указал, с содержимым каких приобщённых к делу носителей информации я желаю ознакомиться. Они указаны в соответствующих протоколах, на которых я согласился. Я до сих пор не имел возможности узнать даже, какая именно информация на них записана.

— Обвиняемый Дмитриев, всё, вопрос решён. В вашем ходатайстве отказано.

Вопросы относительно всех остальных моих ходатайств были «решены» аналогичным образом: либо в удовлетворении ходатайства было отказано, либо было отказано даже в их рассмотрении. В том, что мне не позволят отказаться от адвоката, я был уверен заранее. Но моё письменное ходатайство к делу приобщили. Затем я ходатайствовал о допуске Валерия Александровича в качестве моего общественного защитника. Валерий Александрович со своей стороны подтвердил своё намерение помогать мне в моей защите и передал суду копии документов, удостоверяющих его личность. Прокурор определённого мнения по этому ходатайству не высказал, оставив его разрешение на усмотрение суда. Суд удалился в совещательную комнату.

— Рассмотрев поступившее ходатайство, суд приходит к выводу о необходимости полного отказа в его удовлетворении, — зачитал принятое решение судья, вернувшись из совещательной комнаты.

Доводы судьи были таковы: во-первых, Валерий Александрович не имеет опыта защиты по уголовным делам; во-вторых, он имеет занятость по работе и поэтому не сможет осуществлять деятельность по моей защите.

— Ну как же так… — хотел было возразить я. Но судья отрезал:

— Вопрос решён. Работаем дальше.

Я опять встретился взглядом с теми неравнодушными людьми, которые нашли время прийти на заседание в качестве посетителей, и в их взглядах читалось: «Держись, мы с тобой!»

Мои подельники тоже не молчали — заявляли свои ходатайства. На эти ходатайства судьи тоже отвечали отказами. И неравнодушные люди это видели.

Когда судьи объявили обеденный перерыв и удалились, к нашему «аквариуму» подошли журналисты:

— Можете сказать пару слов?

— Можем, нам нечего скрывать, — ответил Саша. — Хочу сказать, что наши дела полностью сфальсифицированы. Ключевым свидетелем обвинения является преступник, нацист с татуировкой в виде свастики.

— Нам сейчас нелегко, но наша совесть чиста, — вставил я. — Мы верим, что справедливость восторжествует и будущее станет светлым.

Долго общаться с журналистами нам не дали и увели в приватку. 

Когда нас после обеда вновь привели в зал суда, журналистов там уже не было. Прокурор, нацепив очки, стал сухо зачитывать обвинительное заключение:

— В период с 2019 г. по апрель 2020 г. Дмитриев А.В., Валиев И.Р., Фёдоров Г.Е. и Первушин А.Д., разделяющие левые революционные коммунистические взгляды и коммунистическую идеологию, желающие насильственно установить советскую власть на территории Республики Башкортостан и Российской Федерации, действуя с прямым умыслом, осознавая цели созданного Потёмкиным Ф.И. террористического сообщества, заключающиеся в подготовке и совершении преступлений террористической направленности, насильственного захвата власти и насильственного изменения конституционного строя Российской Федерации, и желая совершить указанные преступления, вошли в состав террористического сообщества…

Наверное, абсурдность обвинения должна быть очевидна и судьям, и даже самому прокурору. Но функционеры с невозмутимым видом выполняли «социальный заказ». Прокурор зачитывал отдельные фрагменты текста, пропуская сотни страниц.

— Почему не всё зачитываете? — спросил я, желая, чтобы все услышали как можно больше сочинённого следаком абсурда.

— Сейчас прокурор представляет доказательства обвинения, — ответил судья. — Гос­обвинитель, продолжайте.

К концу дня прокурор озвучил всё, что считал нужным из четырёх увесистых томов объебона. 
После того как в 18:30 в судебном заседании был объявлен перерыв до следующего дня, адвокат одного из моих подельников принёс новость: присутствовавшие на заседании до обеда журналисты уже опубликовали краткий репортаж о нас. К сожалению, сам я ознакомиться с репортажем не мог, но, по словам адвоката, выходило, что журналисты поступили честно и передали о нас благоприятное впечатление.

Что ж, пусть события этого дня будут не напрасны! Пусть народ задумывается, делает правильные выводы.

За этот день я слишком устал, чтобы активно делиться впечатлениями с товарищами. Лишь в который раз самому себе мысленно сказал: «Не сдавайся, не теряй оптимизм!». Посетители, расходясь, желали нам того же и жестами прощались с нами.

…

На следующий день, 31 января, мы вновь были доставлены в суд, где нас ждали те же функционеры репрессивной системы. Неравнодушные, болеющие за нас товарищи тоже ждали. В основном те же, что и накануне. Судья, открыв заседание, заставил каждого из них называть свои данные. Так я узнал, что длинноволосый парень, моральная поддержка которого помогла мне вчера, — это тот самый Никита Орлов, который уже не раз приносил мне и моим товарищам передачки. На сопроводном листе, на котором нужно расписаться в получении передачи, пишутся данные отправителя. Надо бы взять разрешение на звонки ему… С Натальей Степановной, хрупкой, немолодой уже женщиной в очках, сидящей рядом с Никитой, я, оказывается, уже переписывался по «Зонателекому». Она тоже здорово нам помогает, занимается закупками для передач.

Один за другим представились и другие посетители, включая моих московских друзей. В представлении мне эти ребята, не забывавшие меня с первых дней моего заключения, конечно, не нуждались.

— Государственное обвинение может продолжить представлять свои доказательства, — сказал судья после того, как все представились, передавая слово прокурору.

Прокурор стал монотонно перечислять материалы дела, имеющие, по его мнению, значение для доказательства обвинения:

— Том первый. Листы дела с первого по третий. 23 марта 2022 г. Руководитель следственного комитета по Республике Башкортостан. Постановление о возбуждении уголовного дела… Листы дела с 12-го по 13-й. 23 марта 2022 г. В соответствии со статьёй 143 УПК РФ. Рапорт старшего следователя Колобкова об обнаружении признаков преступления… В период 2019–2022 годов Фёдоров Г.Е., Дмитриев А.В., Валиев И.Р., Первушин А.Д. и другие неустановленные лица под руководством Потёмкина Ф.И., действуя умышленно, с целью осуществления террористической деятельности, подготовки к совершению насильственного захвата власти, насильственного изменения конституционного строя Российской Федерации, проводили регулярные встречи…

На сотом листе дела судья сказал, что по ходу оглашения документов можно делать пояснения к ним.

Склонившее ко сну мерное бубнение гособвинителя продолжилось. После того как он зачитал фрагмент попавшего в дело официального документа «Положение о сторонниках КПРФ. “Марксистский кружок”», встал Григорий Ефимович и сказал, что этот документ противоречит обвинительному заключению, где говорится о существовании кружка с 2016 г. Ведь документ датирован 29 ноября 2021 г., и в нём указано семь членов, причём из тех, кто сейчас сидит на скамье подсудимых, — только двое, и его, Ефимыча, среди этих двоих нет.

— Хорошо, мы вас услышали, — сказал судья. — Работаем дальше.

Ну, Ефимыч, — подумал я, — мы-то знаем, что кружок существует с 2016 г. Скрывать это нам незачем. Но в объебоне речь не про 2016-й, а про 2019 г. сказано — якобы тогда мы «вступили в террористическое сообщество». Ну ладно, — подумал я и промолчал.

Прокурор тем временем продолжал бубнить, пропуская многие документы:

— Листы дела со 130-го по 134-й. 1 марта 2023 г. Протокол осмотра места происшествия. Объектом осмотра является участок местности, на котором расположено стрельбище. На въезде имеется КПП, за пределы которого пройти не удаётся. Предложена таблица фотоиллюстраций.

Дальше шли ещё два аналогичных протокола. Согласно следующему, следователь Колобков «осмотрел» и «сфотографировал» объект по адресу: город Уфа, улица Лётчиков, дом 1. И в результате «установил», что данный объект огорожен забором, в котором имеются ворота с контрольно-пропускным пунктом, за которые Колобкова не пустили. Потом, согласно очередному протоколу, Колобков осмотрел здание, в котором находится следственное управление Следственного комитета Республики Башкортостан.

— Господин прокурор! — воскликнул я. — Были ли обнаружены, согласно этим «протоколам осмотра места происшествия», следы каких-либо происшествий?

Вместо прокурора ответил судья:

— Подсудимый Дмитриев, сейчас идёт представление доказательств стороной обвинения. Вы можете давать пояснения, но не задавать вопросы.

— Хорошо, я даю пояснения, — сказал я, — в этих документах упомянуты те объекты, на которые мы, в составе организационной группы из пяти человек, по мнению следствия, готовились, вооружившись сапёрными лопатками, «с применением насилия, опасного для жизни», напасть «с целью хищения оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств». Насколько я понимаю, в данных так называемых «местах происшествия» не обнаружено признаков каких-либо происшествий. Интересно, почему эти документы приводятся в обвинительном заключении как доказательства вины всех пятерых обвиняемых по каждой из инкриминируемых нам статей?

— Хорошо, мы вас услышали. Работаем дальше.

Я уже наслышан об этих судьях. Ты можешь как угодно разбивать обвинение. Они спокойно выслушают, могут даже покивать, а потом так же спокойно «сыпят срок» по полной — на десятки лет.

На листах дела 160–170 имелся так называемый «протокол осмотра интернет-страницы» от 7 мая 2020 г. с приложенным конвертом. Согласно протоколу, оперативный интерес представляла опубликованная мной за три дня до составления протокола видеозапись «провозглашение прав трудящегося и эксплуатируемого народа». В конверте была скаченная из интернета видеозапись, которую нам предъявили. Правда, с маленького экрана ноутбука, стоявшего на столе у судьи, картинку, а тем более — посетителям было видно плохо, но голоса было более-менее слышно.

— Бывшие богатые пьяницы, тунеядцы и казнокрады должны наравне со всеми трудиться, а в случае сопротивления нести суровое наказание. Власть должна принадлежать целиком исключительно трудящимся массам и их полномочному представительству — совету рабочих депутатов. Не должно быть больше на Земле наёмного рабства! Долой класс пролетариата! Вы не ослышались. Долой класс пролетариата! Да здравствует ассоциация свободных тружеников! — с воодушевлением говорил из колонок ноутбука Григорий Ефимович, который был на четыре года моложе того, что сидел сейчас рядом со мной на скамье подсудимых, ещё без диабета и букета других болезней, ещё не измученный издевательствами.

Это было, согласно обвинительному заключению, одна из «конспиративных встреч участников террористического сообщества». А привлечённые спецслужбы-«специалисты» усмотрели в речи дяди Жоры призывы к насильственному свержению власти и прочие бесчинства.

Не прокомментировать это мы не могли:

— Какая же это «конспиративная встреча», когда там десятки разных людей? Ещё и случайные прохожие по тропинке мимо проходят. А собравшиеся отмечают Первомай, вспоминают работу Ленина, дискутируют. Где же здесь «террористическое сообщество»?

— Садитесь, мы вас услышали, — парировал судья. — Вы призывали к советской власти. Она не предусмотрена конституцией.

— Но…

— Садитесь, садитесь, подсудимый Фёдоров. Подсудимый Потёмкин, зачем вы дали задание Дмитриеву снимать это на видео?

Я не выдержал:

— Никто мне никакого задания не давал! Хочу — и снимаю. Я много чего снимал. Это моё хобби. В этом нет ничего противозаконного.

Фёдор тоже не выдержал:

— С чего вы взяли, что я кому-то что-то указывал, давал задание? Не надо вот это!

Судья по своему обыкновению глядел исподлобья поверх очков.

— Угу, — произнёс он и что-то отметил для себя на листочке. — Мы вас услышали. Работаем дальше.

Дальше шло «комплексное заключение специалистов» из «Центра по профилактике терроризма и экстремизма». Прокурор зачитывал:

— Для решения перед специалистом поставлен вопрос: «Содержится ли в представленном на исследование видеобращении под названием „Провозглашение прав трудящегося и эксплуатируемого народа“ лингвистические признаки побуждения, в том числе в форме призыва, сопряжённого с насилием, разрушением и (или) дискриминацией граждан, направленного на создание в Российской Федерации альтернативных, не предусмотренных Конституцией, органов власти и наделение их всей полнотой властных полномочий? Если да, то от кого из участников выступления они исходят?» Ответ специалиста: «Да, в представленном на исследование видеообращении под названием „Провозглашение прав трудящегося и эксплуатируемого народа“ содержатся лингвистические признаки побуждения, в том числе в форме призыва к действиям, сопряжённым с насилием и(или) дискриминацией граждан, а также к действиям, направленным на создание в Российской Федерации альтернативных, не предусмотренных Конституцией, органов власти и наделение их властными полномочиями. Указанные действия противоречат статьям 9 и 10 Конституции Российской Федерации, а создание альтернативных органов власти — статье 11 Конституции Российской Федерации».

Полные абсурда наукообразные обоснования этого вывода прокурор не счёл нужным озвучивать. Противозаконные «лингвистические признаки» были усмотрены «специалистами» в речи двух выступающих — «мужчины с красным шарфом на шее», то есть дяди Жоры, и «молодого человека в белой футболке с чёрным узором спереди». До тюрьмы я действительно ещё выглядел молодо… Тогда мы собрались с товарищами на природе отметить праздник трудящихся и вспомнить об их правах. А декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа ещё Ленин с большевиками писал.

— Поздравляю господ специалистов! — встал со скамьи подсудимый и сказал я. — Они провели исследования ленинского текста и даже не поняли этого! И нашли в тексте призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации! Обращаю внимание, что эта декларация принята на третьем съезде Советов — шестнадцатого января 1918 г., когда никакой Российской Федерации и в помине не было! Этот текст стал преамбулой первой в истории России конституции. Ни при царе, ни при Временном правительстве никакой конституции не было, впервые её дали только большевики…

— Историю мы знаем, — прервал судья. — По исследуемому материалу у вас есть что пояснить? Нет? Присаживайтесь, Дмитриев. Вам сказано: присаживайтесь!

Встал дядя Жора:

— Специалист, составивший данное заключение, даёт оценку соответствия высказываний выступающих закону, в частности Конституции Российской Федерации. Тем самым специалист-лингвист выходит за пределы своей компетенции. Согласно постановлению Пленума Верховного суда РФ от 21 декабря 2010 г. № 28 «О судебной экспертизе по уголовным делам» заключение эксперта, содержащее выводы о юридической оценке деяния, не может быть признано допустимым доказательством и положено в основу судебного решения по делу.

— Хорошо, мы вас услышали, — как обычно сказал судья.

Похоже, судья заранее знает, какой приговор вынесут. Так что метать бисер перед ними, вроде как, бесполезно. Но нет — молчать нельзя. Необходимо донести правду до общественности, хотя бы до тех её представителей, которые присутствуют там, за балюстрадой. Я видел: они болеют за нас, а главное — это наша общая борьба. Пусть они видят, как нас судят. Что бы ни случилось с нами, пусть они и многие такие же, как они — умные, честные, целеустремлённые товарищи — продолжают бороться за светлое будущее. Правда на нашей стороне, и рано или поздно она обязательно победит.