Глава 25

К тому времени, как наступил закат и Имре подал сигнал начинать перегон стада, Люка был готов просто растечься по земле.

Он не чувствовал собственной задницы. Хотелось бы ему не чувствовать и бёдер тоже; Жофия выглядела изящной и стройной, но ничего изящного или стройного не было в её рёбрах, которые всё это время держали Люку в напряжении.

Но он не променял бы эти тихие часы ни на что. Наблюдать за козами, позволять солнцу высушивать промокшую от пота рубашку и не говорить Имре ни слова, потому что слова были не нужны.

Имре был рядом.

И не убегал от него.

Пока что.

Хотя ему хотелось сказать Имре, чтобы тот вернулся в дом, взял пикап и приехал за ним, потому что Люка не был уверен, что сможет добраться обратно сам. Особенно когда им предстояло преодолеть ещё акры земли, а ему нужно было оставаться внимательным, чтобы не упустить отбившихся коз или вовремя заметить возможное столкновение.

Они пересекали склоны быстрым, ровным шагом, позволявшим ему привыкнуть к посадке на подъёмах, но к тому времени, как они объединили стадо со второй группой и присоединили Сети к их сторожевой команде, Люка уже стискивал зубы. Каждый шаг отдавался в теле, пронзая усталые мышцы и кости.

Но он не жаловался.

Это был мир Имре.

Мир, в котором тот жил каждый день.

Люка не собирался позволять своим изнеженным городским мышцам остановить его.

Он пережил этот день.

Пережил.

Он хотел быть человеком, который может пережить что угодно.

Вспышка заката — напомнившая ему о гибискусе в огне, розовом, тлеющем и вспыхивающем на краях лепестков, — растворилась в более прохладных лиловых водах сумерек, когда они загнали последнюю отбившуюся козу в загон, закрыли ворота и отвели лошадей обратно в амбар.

Люка въехал на Жофии прямо в стойло, затем соскользнул с её бока и бессильно рухнул в сено.

— Ай.

— Сними сбрую, — твёрдо сказал Имре, перегнувшись через дверцу стойла. Он прислонил метлу к стене. — Потом подмети, пока я запру коз.

— У меня ноги отказывают. — Люка стукнулся головой о стену. — У меня всё отказывает. Нельзя оставить это до завтра?

— Можешь принять ванну, когда закончим. — Имре опёрся локтем на дверцу. — Часть ухода за животными — заботиться о них. Не убрать их куда-нибудь, как игрушки, а потом забыть до следующего раза. Мы подметём, уложим их на ночь, потом приведём себя в порядок и поужинаем. Я освобождаю тебя от готовки, чтобы ты мог отмокнуть в ванне.

Люка застонал, но заставил себя подняться и прислонился к дверце, тяжело навалившись на руки, плечом к плечу с Имре.

— Пожалуйста, перестань напоминать мне, что я должен быть ответственным взрослым.

Имре наклонился и слегка толкнул его плечом.

— Пожалуйста, перестань заставлять меня напоминать тебе об этом.

Ой.

Люка отклонился и ответил таким же толчком.

— Перестань быть таким грозным, когда говоришь это.

— Перестань, — сказал Имре, снова толкнув его плечом, с блеском в глазах, — указывать на то, что я примерно так же грозен, как пастуший щенок.

Люка усмехнулся и придвинулся ближе, заворожённый этим блеском.

— Ты немного пугающий, когда злишься.

— Назови последний раз, когда я злился.

— Думаю. — Люка приблизился, пока их лбы почти не соприкоснулись, и понизил голос до театрального шёпота. — Очень сильно думаю.

Глаза Имре потемнели, а его тонкая почти-улыбка дрогнула на губах.

Прежде чем он исчез, оттолкнувшись и скрывшись за углом стойла.

— Подметай, пока думаешь, — донеслось из прохода, и Люка поник, проведя рукой по лицу.

Чёрт возьми.

Вздохнув, он принялся ухаживать за Жофией, хотя едва мог поднять ноющие, ослабшие руки, чтобы ухватиться за седло. Пришлось просто стянуть его, позволив силе тяжести сделать большую часть работы.

Он растёр её, насколько мог, наполнил кормушки и вёдра водой, затем погладил мягкий нос и поцеловал между глаз.

— Спасибо, что сегодня была не слишком жестока со мной, — прошептал он, почесав её под подбородком. — Мне просто нужно стать крепче, пока я не стану достаточно сильным для тебя.

Когда он вышел в проход, Имре нигде не было видно.

Люка взял метлу и принялся подметать, хотя ему казалось бессмысленным смахивать грязь с… ещё большей грязи. Но он всё равно собрал рыхлую пыль, сено и мусор, разровнял утоптанную землю и оставил проход настолько чистым, насколько мог.

Он останавливался только для того, чтобы проверить Джию и Мерту. Обе козы спокойно отдыхали и почти полностью вылизали свои вёдра с кормовой пастой.

Он улыбнулся, позволив им облизать его пальцы, затем заставил себя вернуться к работе.

Он как раз ставил метлу на место, когда в дверях амбара появился Имре, отряхивая руки.

— Закончил?

— Насколько смог. А почему ты не зальёшь всё бетоном? — спросил Люка. — Тогда здесь не было бы столько грязи.

— Зимой слишком холодно. Это плохо для копыт. Бетон стачивает копыта лошадей и коз. Твёрдая поверхность не поглощает удар, а возвращает его обратно. Может повредить кости.

Люка покраснел.

— Ой. Я об этом не подумал.

— Я не старомодный, Люка. — Имре пожал плечами, сунув руки в карманы. — Я практичный. Я выберу сложный путь, если он лучше для моих животных. Здесь дело не во мне.

Имре прислонился к дверце стойла Андраша. Люка встал рядом, скрестив руки на груди и теребя рукава грязной рубашки.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Правда. Ты не хочешь причинять им вред. Но ты продаёшь их людям, которые могут их убить, разве нет?

— Нет, если я могу этого избежать.

Полные губы Имре задумчиво сжались. Он запрокинул голову, глядя на стропила.

— Большинство моих продаж идут другим молочным фермам. Чаще мы обмениваемся животными, чем продаём их. Это позволяет обновлять поголовье, избегать близкородственного скрещивания и сохранять здоровое генетическое разнообразие. Этим летом ко мне должны приехать покупатели из Южного Йоркшира, чтобы посмотреть на следующую партию козлят.

Люка встрепенулся.

В памяти всплыли маленькие комочки шерсти с яркими глазами и крошечными копытцами, прыгающие на пружинистых ножках. 

— Будут козлята? Маленькие козлята?

— В апреле и мае.

— Ой.

Искра восторга погасла так же быстро, как вспыхнула.

— Меня здесь уже не будет.

Имре глубоко вдохнул и, казалось, долго не спешил выдыхать, прежде чем низко произнёс:

— Твой срок заканчивается в январе, андьялка.

Тюремный срок.

— …да.

Имре больше ничего не сказал.

Люка тоже.

Но через несколько мгновений Имре оттолкнулся от стойла и направился к выходу. Люка поднял голову, глядя ему вслед, на его широкую спину.

— Имре…?

Не оборачиваясь, Имре остановился.

— А?

Люка сглотнул страх.

— …почему ты избегаешь меня?

— Ты здесь всего два дня, и я провёл с тобой почти каждую минуту бодрствования.

Уши Люки загорелись. Он обхватил себя руками, заставляя онемевший язык слушаться.

— Но ты смотришь на меня, а потом отводишь взгляд, будто пытаешься не видеть меня. — От расстройства во рту появился кислый привкус, каждый раз, когда кончик языка касался губ. — Я скучал по тебе. Но каждый раз, когда я подхожу слишком близко, ты находишь причину отстраниться.

Тишина.

Затем осторожно и медленно, почти бесцветным голосом:

— Я не избегаю тебя, андьялка.

Люка не выносил этого.

Этого тона.

Этой пустой интонации, с которой Имре говорил неправду, спрятанную внутри правды.

Он судорожно вдохнул, уставившись в землю, и провёл рукавом по лицу.

— Давай. Избегай меня. Я бы тебя не винил.

— Люка…?

— Мои родители тоже не хотят, чтобы я был рядом. — Он пожал плечами, сжав губы, чтобы они не задрожали. — Для них я просто проблема. Мне нужно собраться, повзрослеть и исчезнуть из их жизни. И из твоей тоже.

— Они так не думают.

А потом медленно разгорелось тепло — рука Имре легла ему на плечо.

— И я тоже. Мне жаль, Люка. Мне жаль, что я заставил тебя почувствовать, будто избегаю тебя.

Люка поднял взгляд на его серьёзное лицо, потемневшее почти до цвета полуночи от… он не знал.

От раздражения. От печали. От сожаления.

— Тогда почему ты так себя ведёшь?

— Это… сложно. — Имре мягко сжал его плечо, затем отпустил. — Скажем так, я пытаюсь быть хорошим хозяином.

— Не надо.

Люка поймал его руку, прежде чем она успела отстраниться. Даже обхватив её обеими своими, он не мог полностью накрыть массивные, сильные пальцы Имре, но всё равно пытался — прижимая его ладонь к своей груди, к быстро бьющемуся сердцу, словно безмолвно умоляя Имре почувствовать.

— Все мои хорошие воспоминания… те, которые кажутся настоящими, — здесь, — прошептал он. — Я не хочу чувствовать себя здесь гостем. Пожалуйста.

Имре смотрел на него сверху вниз, не отрывая взгляда от их рук. С нахмуренными бровями его лицо оставалось непроницаемым.

Медленно он расправил ладонь под руками Люки — пока его пальцы не легли ему на грудь, а вся ладонь не прижалась к ней, почти полностью закрывая пространство от одного плеча до другого.

Жар этой руки будто выбил воздух из лёгких Люки. Словно он пытался вдохнуть у самого жерла вулкана.

И всё же…

Всё же он тянулся к нему.

Потому что это было прикосновение Имре.

— Я попробую, — прошептал Имре и убрал руку.

Люка заставил себя не потянуться вслед за ней.

Горло сжалось, и ему пришлось отвернуться, сделать несколько глубоких вдохов. Он не знал, чего ожидал.

«Я попробую» — это было что-то.

И это было всё, о чём он мог просить.

— Люка, — сказал Имре.

— А?

— Не хочешь ли… — Имре запнулся, затем тихо выругался себе под нос и начал снова: — Не хочешь ли завтра вечером разжечь костёр и приготовить еду на улице? Скоро будут первые заморозки, а потом станет слишком холодно. Может быть, это наш последний шанс.

Люка украдкой взглянул на него, но Имре снова с преувеличенным усердием смотрел на стропила, и Люка не смог сдержать лёгкой улыбки.

Этот большой чёртов придурок.

Он пытался.

— Я бы хотел, — тихо сказал Люка. — Можно пожарить сосиски?

Имре фыркнул.

— Ты видел сосиски в холодильнике?

— До города всего десять минут! Мы не можем просто съездить в магазин?

— Никаких сосисок, — твёрдо ответил Имре. — Я покажу тебе кое-что получше. Если будешь терпелив, я даже разрешу тебе пиво.

— Разрешишь. — Люка сморщил нос. — Я вообще-то совершеннолетний.

— Это моё пиво. Я не даю его кому попало. — Имре помолчал, затем добавил почти себе под нос: — В основном потому, что я не до конца уверен, что оно не получилось дерьмовым.

Люка закатил глаза и снова прислонился к стойлу рядом с Имре.

— Я польщён, что стал твоей подопытной свинкой.

— Я предпочитаю «лабораторная крыса». С ней результаты лучше.

— …ты немного зануда, Имре.

— Я знаю, — просто ответил Имре, и Люка рассмеялся.

— И ещё ты немного нелепый.

Имре моргнул.

— Нелепый?

— Ага.

Ага. Ты такой, — с нежностью подумал Люка и прислонился к его боку.

И когда он положил голову Имре на плечо, тот не отстранился.

Люка закрыл глаза, позволяя себе мечтать хотя бы на один вдох, на одно мгновение, на это «сейчас».

— Ага, — тихо повторил он и коснулся пальцами плотного изгиба бицепса Имре. — И это хорошо.