Глава 25

Абу то и дело поднимался, чтобы встретить новых гостей рукопожатием. Некоторые входили группами, и каждому оказывался подобающий муслимской традиции приём. Едва соседские петухи возвестили об окончании дня, как зал мечети, которую давно уже негласно называли в честь её основателя — Абдуллаха Иршата аль-Энтэли, — заполнился людьми.

При этом входящие рассаживались отнюдь не в хаотичном порядке. Передний ряд заняли старики и пожилые эркины — уважаемые старейшины. Со вздохами и кряхтением они опускались на пол, образуя круг в центре зала. Следом устроились зрелые мужчины — те, кто уже обзавёлся семьёй, но ещё не стал дедом. Холостяки и бездетные молодые эркины расположились у самого выхода — туда, где почти не было слышно, о чём идёт речь.

А в самом центре, в плотно набитом зале, начиналось главное. То, ради чего и собрались люди в поздний час.

Абу, теперь уже в самом центре, в окружении собратьев, обвёл присутствующих взглядом — похоже, все в сборе.

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху! — снова поприветствовал он всех. Затем уже по-эркински: — Мир вам, милость Аллаха и Его благословение! Спасибо, что пришли, братья. Кто-то из вас уже слышал новости, кто-то — нет, но я повторю, чтобы знали все. Сегодня нашей семье была объявлена война.

Голос его звучал спокойно, но в нём слышалась тревога.

— Этому властолюбцу Арину оказалось мало одной жертвы. Он не только убил нашего учителя, он послал людей, чтобы опозорить нашу сестру — дочь имама Абдуллаха. Простите, братья, что приношу столько дурных вестей, но это ещё не всё. Два часа назад я был в доме Али-Зубейра, дубильщика с улицы Лунного быка. Его убили. Изрезали мечами. И не только его — всю семью: детей, жён, родителей. Не пощадили даже грудного младенца — первого внука Али. Соседи видели возле дома людей, одетых как нукеры Лана.

Абу сделал паузу. Молчание стало тягостным.

— Не будем сейчас говорить о том, как трусливо повели себя соседи, — продолжил он. — Я лишь прошу старейшин разрешить прочесть молитву за брата Али-Зубейра.

Не дожидаясь ответа, Абу начал петь. Голос его был звучен, но не слишком громок.

Беру понял: это его шанс. Этикет запрещал молодому эркину садиться рядом с уважаемыми стариками, но он решился. Только так он мог оказаться ближе к Абу, прежде чем тот поймёт, что среди собравшихся есть иноверец.

Алима осталась в келье — на этом кузнец настоял сам, несмотря на её протесты.

Пока Абу читал молитву, Беру на корточках, стараясь не привлекать внимания, начал продвигаться вперёд. Он натыкался на раздражённые взгляды, но оплеух не получил лишь благодаря тому, что шла молитва.

Когда Абу открыл глаза, Беру уже сидел напротив, спокойно ожидая окончания.

— Что ты тут делаешь, иноверец? — возмутился Абу, не скрывая раздражения.

Беру волновался, но собрался и заговорил, обращаясь ко всем:

— Простите. Я пришёл, потому что здесь собрались главы муслимских семейств. Пока что моя семья — это моя супруга. Она — ваша сестра по вере. Меня здесь никто, кроме Абу, не знает, потому я представлюсь: я Беру, сын Малена и муж Алимы.

По залу прошёлся вздох.

— Ты — иноверец! — резко бросил Абу. — Тебе не место среди нас. Уходи!

— Погоди, Абу, — раздался голос грузного лысого мужчины из переднего ряда. Его уважали: это было видно по тому, как все замерли, ожидая его слов. — Пусть парень скажет, зачем пришёл.

Абу нехотя кивнул.

— Я не успел сказать главное, — продолжил Беру. — Мой брат тоже был муслимом. Его звали Абид. Его казнили семь лет назад, как и вашего учителя. Вот почему я должен быть здесь. Позвольте сказать пару слов.

Никто не возразил, и он продолжил:

— Почтенный Абу сказал: нам объявлена война. Но я считаю, что войны ещё нет. И, возможно, её не будет, если мы сделаем правильный шаг.

— Не смей приравнивать себя к нам! — вспылил Абу. — Мы — правоверные муслими. А ты — солнцепоклонник!

Лысый старейшина снова поднял руку, и Абу замолчал.

— Я знал твоего брата, Беру, — произнёс он. — Душа Абида была чиста. Мир его праху, да пребудет он в райских садах. Аминь.

Он провёл ладонями по лицу, и все повторили жест. Даже Абу.

— Говори, брат, — позволил старейшина. — Теперь никто не скажет, что родной брат Абида — чужой среди нас.

Беру кивнул.

— Я скорблю вместе с вами. Но если мы хотим избежать новых жертв, не стоит отвечать насилием. Арин только этого и ждёт. Он обвинит нас в том, что мы начали первыми, и тогда перебьёт всех под предлогом войны. У него больше пяти тысяч воинов. Я слышал это сам. Но если вы скажете людям правду — свободным эркинам, — Арин не посмеет выступить против большинства.

— Храбрость твою я уважаю, но говоришь ты глупости, — раздался новый голос. Все обернулись.

На пороге стоял невысокий седой человек. Его появление застало всех врасплох.

— Кто ты? Как попал в мой дом? — спросил Абу.

— А разве это твой дом? — с наигранным удивлением ответил гость. Он сделал пару шагов вперёд. — Если вы меня не знаете — я Киу, советник Верховного жреца.

Все напряглись. Молодые вскочили.

Но Киу был спокоен.

— Вы, должно быть, решили, что мечеть окружена, раз сюда пришёл приближённый Арина. Успокойтесь. Я один. Я знаю всё, что происходит в Энтэле. Мои люди повсюду. О мечети я знал с самого начала. Но молчал. Знаете почему?

Толстяк из переднего ряда кивнул:

— Почему же?

— Потому что понимал: если Арин узнает, вас уничтожат. Я берег это место не ради вас — ради себя. Я слишком долго шёл к своей власти, чтобы потерять всё из-за безумного жреца. Арин — палач. Он думает, что можно править страхом. Но правитель не должен восставать против народа. Народ против правителя — может.

Киу помолчал.

— Вы соберёте четыреста бойцов. Этого мало. Увидев численное превосходство, наёмники обретут смелость. А смелый побеждает. Из всего, что предложил юноша, разумна только мысль о посланниках. Беру действительно должен пойти во дворец. Но не как посланник... а как пленник.