Глава 21. ИСЛАМ

— Приветствую, — сказал я, когда, проведя на второй этаж, открыли передо мной дверь.

— Порядочный? — одновременно спросил в хате один из арестантов.

— Вроде да. Надеюсь, взаимно, — ответил я и вошёл в хату. Хата была пятиместная. Тут было двое: один постарше, на вид, лет 40, с густой чёрной бородой, и один помладше, лет 25, с редкой бородкой.

Я представился, сказал, что я из Уфы, кратко рассказал, за что заехал. И попросил поставить чай. Чай тут же поставили.

— Мы мусульмане, — сказал тот, что постарше. — Я Ибрагим, а это Мустафа. Ты как к исламу относишься?

— Нормально отношусь. Хотя сам какой-то религии не придерживаюсь.

— Ну ладно. Мы не курим, и ты лучше не кури.

— Понял. Постараюсь.

За чаем я спросил Ибрагима и Мустафу, знают ли они Славика и Васю, ребят из Уфы, заехавших сюда год назад.

— Славик здесь, вот его шконка. Только он сейчас на киче, завтра после обеда должен вернуться. А Вася — во второй хате.

Неужели Славика «Мерфи» снова увижу своими глазами? «Мысли материализуются», — промелькнуло у меня в голове.

Поблагодарив за чай, я сказал, что очень устал с дороги и хочу отдохнуть.

— Конечно, отдыхай.

Я постелил постель на свободную шконку и прилёг. Мои сохатники совершили намаз и сели читать религиозную литературу. Можно расслабиться. Связанные с переездом приключения позади, в хате меня встретили гостеприимно. Хотя у товарищей своё мировоззрение, но я к этому отношусь толерантно, чувства верующих прекрасно понимаю. Глубоко верующей, правда, не мусульманкой, а православной, была в конце жизни моя мама, испытавшая много несправедливости и заболевшая неизлечимой болезнью. Религия даёт человеку утешение. Когда-нибудь, при коммунизме, люди не будут нуждаться в таком утешении, но здесь и сейчас переубеждать верующего человека — грешно… А завтра, иншалла («если будет угодно Аллаху» — устойчивое выражение, примерно соответствующее русскому «дай Бог»), Славика увижу… С этими мыслями я заснул и спал на редкость спокойно.

Утром «сотрудник» мне сделал замечание за то, что после «подъёма», который здесь в 06:00, я продолжал спать под одеялом. Камера, которая висела аккурат над моей шконкой, зафиксировала это нарушение ПВР. Предупредили, что если такое повторится, то я отправлюсь на кичу. Мустафа объяснил мне, что главное для «сотрудников» — чтобы постель была заправлена. Если что, я могу без последствий спать днём поверх одеяла, укрывшись верхней одеждой.

…

На прогулке, которая здесь, как и в Уфе, проходит в двориках размером с хату, была возможность перекинуться несколькими фразами с арестантами в соседних двориках.

— Лёха, здарова! Это я, Вася! — услышал я голос.

— О, Васёк, сколько лет, сколько зим! Как ты?

— Нормально. Сам как? Что у тебя?

— Ну, с тех пор, как мы виделись, я стал ещё опаснее, — с иронией заметил я. — Теперь меня, кроме прочего, обвиняют в захвате власти в Российской Федерации! Правда, «через тридцатую».

Тут с Васей заговорил кто-то, кого мне издалека было плохо слышно. Оказалось, это подал голос Славик с кичи.

— Славик, салам-алейкум! Это я, Лёха «Хирург»! — крикнул я, насколько мог громко.

— Алейкум-ассалам! Как ты?

— Нормально! Рад тебя слышать! Мечтаю увидеть! 

После прогулки я не мог сидеть без дела. Перебрал содержимое своих сумок, сплёл из мусорных пакетов и натянул вдоль хаты бельевую верёвку, постирал и развесил загрязнившиеся за время моего путешествия вещи.

Под вечер в хате открылась дверь, и зашёл Славик. Если бы я встретил его где-нибудь на улице — мог бы и не узнать. Я очень хорошо помню его почерк, но виделись мы лишь однажды. Славик был такой же высокий, стройный. Но у него теперь была редкая бородка, как у Мустафы.

— Сколько лет, сколько зим! — воскликнул я, обнимая друга.

— Вот видишь, — сказал Мустафа, — Аллах знает наши желания. Ты мечтал увидеть Славика и попал к нему в хату.

— Да-да, мысли материализуются, — согласился я.

— Давай чуть позже пообщаемся, — сказал Славик, когда мы обменялись приветствиями. И, расстелив свой коврик, вместе с Ибрагимом и Мустафой стал искренне и очень усердно молиться.

Ошарашенный, я сидел в сторонке. Ибрагима и Мустафу я сразу принял такими, какие они есть. Но Славик… это ли тот Славик, которого я знал, от которого каждую ночь и ждал строк? Неужели теперь между нами пролёг мировоззренческий водораздел?.. Конечно, я и к его вере отнесусь с пониманием, но вряд ли смогу разделить её.

— Узнаю о тебе новое, — сказал я Славику, когда он завершил намаз и свернул свой молельный коврик.

— Ну да… мы ещё обсудим с тобой религию, разные идеологии…

Остаток дня мы со Славиком вспоминали свои приключения на уфимском централе, совершенно не касаясь религии. Идеологии, вроде, тоже не касались, если не считать, что я прочёл ему пару своих стихотворений с некоторой идеологической подоплёкой. Между прочим, выяснилось, что никакого моего письма из Уфы Славик не получал.

А после отбоя я, не в силах заснуть, долго ворочался сбоку набок.

— Раз не можешь заснуть, подумай пока вот над чем, — сказал мне Славик, тоже лежавший без сна на своей шконке. — У всего, что создал человек, есть инструкция, так ведь?

— Ну, что прямо у всего — не уверен. Но положим.

— Есть инструкция к машине, к какой-нибудь микроволновке… Тот, кто создал эти вещи, написал инструкции, как ими пользоваться. А кто бы мог дать инструкцию к человеку?

— А почему к человеку должна быть инструкция?

— Человеческий организм сложнее, чем любая машина. И надо правильно пользоваться.

— Я понимаю, о чём ты. Инструкцию должен был дать создатель.

— Инструкцию для человека никто не мог дать лучше, чем тот, кто его создал. Ислам ведь — это не только религия. Он для мусульманина не в стороне от всего остального. В Коране есть предписания о том, как нужно жить, как себя вести, как правильно готовить пищу, даже как правильно в туалет ходить. Чего нет в Коране — есть в Сунне. Это, так сказать, дополнения. Ты знаешь, что Коран дошёл до нас без искажений?

— Ну… слышал об этом.

— Он написан особым, кораническим стихосложением.

— В стихах?

— Да, я имею в виду — в оригинале, на арабском языке, на котором и сейчас говорят.

— То, что в стихах, я не знал. У меня дома есть Коран на русском языке. Но на русском Коран, как и Библия, не в стихах.

— В русском языке, вроде, пять стихосложений. Я точно не помню. А в арабском — три. Но кораническим написан только Коран. И в нём есть вызов: если кто-то захочет опровергнуть это писание — пусть попробует написать таким же стихосложением осмысленный текст, равный хотя бы одной самой маленькой суре Корана. Представляешь, всего несколько строчек? Попыток было много, но никто не смог сделать. В Израиле даже сделали специальный компьютер, но и с его помощью ничего не добились. Единственное, что смогли написать, — этот текст, который переводится как «слон — слон — хобот — хобот — слон — слон». Но ведь это же бессмыслица.

— Если это так, то это действительно впечатляет. Я хоть и пытался сам писать стихи, теорию стихосложения не знаю. Но, вроде, это просто чередование ударных и безударных гласных: «Буря мглою небо кроет…» — ударный, безударный, ударный, безударный… В чём же такая трудность? Наверное, чтобы понять и прочувствовать это, надо знать арабский язык.

— Тебе не обязательно знать язык, чтобы понять это. Было много безуспешных попыток. Как ты думаешь, откуда у первого человека были знания, как себя вести, как охотиться, чего опасаться, чтобы выжить?

— Наверное, из опыта.

— Когда человек появляется, у него ещё нет опыта.

— Ну, откуда у тебя знания? Что-то родители дали, что-то потом ты сам понял.

— А первому человеку кто дал знания?

— Может быть, нулевой человек, который был ещё не совсем человеком.

— Такая сложная система, как человек, не могла образоваться случайно. У неё должен быть создатель.

— Согласен, что человек не мог образоваться случайно. Но антипод случайности — закономерность. Может быть, эта закономерность — и есть высший разум, Аллах, создатель?.. Но я не думаю, что этому высшему разуму надо приписывать волю и другие человеческие качества.

— Аллаху не надо приписывать человеческий облик. Он абсолютен. А мы ограничены.

— Да, конечно, мы ограничены.

— Человек ограничен, животное ограничено, жизнь ограничена. Всё имеет ограничения в пространстве и во времени. И вселенная ограничена.

— Насчёт вселенной — спорный вопрос.

— Планета Земля ограничена, солнечная система ограничена, Галактика ограничена. Ограниченное не может составить бесконечность.

— Но даже в математике есть бесконечный ряд натуральных чисел.

— А ты подумай не про математику, а про реальный мир.

— Ну хорошо, — я решил не опровергать тезис. Мне было интересно проследить за ходом рассуждений Славика. — Есть такая гипотеза: если средняя плотность вещества во вселенной превышает некое критическое значение, то из этого следует, что она замкнута, можно сказать, ограничена. И что, если она ограничена?

— Кто установил эти границы?

— Аллах?

— По-другому никак. Если задуматься, то поймёшь, что если есть границы, то что или кто за ними? Кто был до того, как появилось то, что мы видим? До Большого взрыва?

— Хм-м-м… получается, мы, пытаясь ответить на вопрос о том, откуда появилась жизнь, Вселенная, признаём Творца. Ну, тем самым мы… как бы это сказать… переносим, что ли, тот же вопрос: откуда появился Творец? Но этот вопрос мы уже не задаём, потому что Он, Творец, вечен.

— Мы к этому приходим, если искренне задумаемся.

Похоже, Славик искренне верит в то, о чём говорил. И искренне делился со мной своей верой.

— А как ты сам к этому пришёл? — спросил я с не менее искренним интересом. — Я помню, мы с тобой в Уфе религии немного касались…

— Правда? Я уже забыл.

— Ты говорил… то есть, писал, что склонялся к православию, но, вроде как, конкретно какой-то религии не придерживался.

— Я давно задумывался, что Бог есть. Сначала вообще был язычником. Искал, интересовался… да, одно время склонялся к православию. Даже попросил, чтобы батюшка православный пришёл. Там, на централе, вроде как, можно его пригласить. Но он так и не пришёл. Вопросы задавал православным: а как у вас то-то и то-то по вере? Отвечали как-то неубедительно. Много противоречивого.

— Например?

— Ну, например, как понять, что Бог един, но в трёх лицах: Отец, Сын и Святой Дух?… Да вообще, много вопросов у меня было… потом задавал те же вопросы мусульманам: а у вас как? Думал, тоже не смогут толком ответить. А они — тап-тап — всё чётко. Знаешь, что меня вначале останавливало? — Славик улыбнулся своей былой наивности. — А как же я жинку свою будущую буду любить? Я-то думал, она должна всё время в хиджабе ходить. Оказывается, наедине с мужем она может быть в любой одежде, хоть голая.

— И когда же ты…

— Принял ислам?

— Ну да.

— Где-то через месяц после того, как попал сюда. Тут братья — мусульмане мне вообще чётко объяснили. Я хотел своих кентов спросить, что они об этом думают, но всё не получалось. Потом просто поставил их перед фактом: я принял ислам. Они пока к этому не пришли, хатка-йогой и тому подобным увлекаются…

— Интересно…

— У человека есть инстинкт поклонения. Учёные говорят, есть три инстинкта: инстинкт самосохранения, инстинкт продолжения рода и инстинкт поклонения. В падающем самолёте нет атеистов — срабатывает этот инстинкт. И когда человек поклоняется какому-нибудь «супергерою», старается быть на него похожим — это тоже инстинкт поклонения. Этот инстинкт кто-то заложил. И мы должны правильно его использовать. Мы должны поклоняться Аллаху. В этом предназначение человека.

— Поклоняться?

— Главное: КОМУ поклоняться. Я долго думал: а если я не прав? Что меня ждёт? Может, права моя бабушка, которая свечки в церкви ставит? Или мама, которая пивом на рынке торгует?.. В Коране сказано, что в рай попадут только те, кто поклонялся Аллаху. А остальным, какие бы добрые дела они ни совершали, дорога в рай закрыта.

— Да, есть над чем задуматься…

Задуматься действительно было над чем. Мировоззренческие вопросы глубоко проникают в душу.

— Мусульман пытаются представить какими-то агрессивными, террористами, — продолжал Славик. — На самом деле, я убедился, это мирная религия, она не призывает идти войной против неверных. Но, конечно, для мусульманина долг — способствовать распространению ислама. Я тебе говорю это потому, что ты мне не враг, потому что я желаю тебе добра.

Да, предо мной тот самый Славик.

И, наверное, он, как и в дни нашего общения на уфимском централе, желает мне добра…

— Займите своё место! — сказал суровый голос за дверью.

Тут я осознал, что уже который час сижу возле шконки Славика.

— Ладно, надеюсь, это не последняя наша беседа, — сказал я ему. И взобрался на свою шконку. И ещё долго не мог заснуть.

Целый год я мечтал о встрече с этим парнем. И вот как будто Всевышний специально устроил так, что я оказался с ним в одной хате. Для чего? Чтобы состоялась эта беседа?.. Славик обрёл то, что искал — ответы на мировоззренческие вопросы. Обрёл опору на Всемогущего. За год он, кажется, усвоил все предписания ислама. О чём, интересно, он просит Аллаха в своих молитвах? И как теперь строится его жизнь? Будет всю жизнь сверять с данной свыше «инструкцией»? Будет каждые сутки пять раз в положенные часы расстилать молитвенный коврик и, встав лицом к Мекке, обращаться к Аллаху на арабском языке, преклоняя колени и падая ниц в земной поклон? И после смерти попадёт в рай? Да разве есть он, этот рай?..

Остро, до слёз остро прочувствовал я эту самую ограниченность человека, о которой говорил Славик. Прежде всего — свою собственную ограниченность. Вспомнил мечты своей юности о великих открытиях, изобретениях, бескорыстной дружбе и долгой, быть может — бесконечно долгой и счастливой жизни здесь, на земле… или в космосе. Но, во всяком случае, — не по ту сторону гроба… Ну вот мне уже пятый десяток. Чего я добился? Сижу в тюрьме и давно по горло сыт обвинениями в свой адрес. На что я могу опереться? Вроде, я много размышлял над мировоззренческими вопросами, немало книг прочёл. Даже пытался кого-то кое-чему учить… Но насколько твёрды мои взгляды, выдержат ли они все испытания? Друг предлагает мне то, что Маркс сравнил с опиумом, то, в чём целые народы находят утешение от безысходности… Но… «Платон мне друг, но истина дороже», — вспомнил я легендарные слова Аристотеля.